«Джим Моррисон обладал прекрасной душой с глубоким чувством абсурда. Ему претила сама мысль о том, чтобы стать иконой. Он был одним из величайших иконоборцев всех времен и народов. Я думаю, он бы просто посмеялся над своим настоящим статусом — а потом послал бы всех подальше в той южной джентльменской манере, за которую я так любила его», говорила Патриция Кеннели в своем интервью журналу «Американские легенды».
Оставалось меньше пяти минут. Джим сделал пару глотков виски из фляги. Теперь он был готов к выходу. Тем вечером «Дорз» давали грандиозный концерт в Нью-Йорке. Тысячный зал был забит до отказа: живое море ревело. Стоял невероятный шум и суматоха. Фанаты жаждали увидеть и услышать своих кумиров. Первым под нарастающий вопль толпы вышел Робби Кригер, за ним Джон Денсмор, потом Рэй Манзарек. Последним появился Джим. Зал взорвался. Моррисон подошел к микрофону и резко поднял руку вверх. Толпа притихла в ожидании, по рядам прошел шепот: «Тихо! Сейчас ОН будет говорить». Джим окинул мутным взглядом пеструю массу и произнес: «Вы ждете, что я буду что-то говорить? Вы думаете, что сейчас вы слышите Джима Моррисона? Не будьте идиотами. Мое имя — Шаман. Если вы чего-то не поняли, вам здесь не место».
Зал пару секунд недоуменно молчал, люди напряженно переглядывались, пока откуда-то с задних рядов не поднялась волна восторженных аплодисментов. Что бы ни говорил Джим, он был безоговорочно прав.
Шрам на сердце
— Откуда у тебя на спине эти царапины? — обеспокоено спросила Пам.
Джим не знал, что ответить. Запинаясь и путаясь, он произнес:
— Да так… Одна сумасшедшая фанатка. Я после концерта снял рубашку, было очень жарко… Она каким-то чудом пробралась за кулисы и вцепилась в меня мертвой хваткой. Еле оттащили.
— Знаешь, я ревную тебя ко всем ним. К каждому взгляду, к каждому слову из этой толпы. Мне так страшно, что они могут забрать тебя у меня.
— Не говори глупостей, малыш. Ты же знаешь, я принадлежу только тебе. Пойми, я публичный человек, у меня есть поклонники. И поклонницы. Я должен быть им благодарен за то, что они ценят меня. Я не могу пренебрегать их вниманием, не имею права.
— Да, но… Обещай, что не подпустишь их слишком близко. Каждая царапина на твоей спине — шрам на моем сердце.
— Успокойся, милая. Все хорошо.
Он обнял ее как маленькую девочку, как невинного ребенка. Он готов был заплакать, уткнувшись лицом в ее прекрасные волосы. Он чувствовал себя самым последним подонком на земле. Он готов был встать на колени и признаться во всем. Но не сделал этого. Только нежно поцеловал в висок.
Ангел и чертенок, волшебница и ведьма
«Ничего сильнее я не испытывал ни от одного наркотика. Меня раздирают боль, желание, неисчерпаемое чувство вины, какое-то странное счастье, страх… Мне страшно. Безумно страшно. Каждое из чувств тянет в свою сторону, я разрываюсь. Я стою на границе между добром и злом, светом и угрожающей темнотой, необузданной страстью и тихим спокойствием, жизнью и смертью, в конце концов. И я не знаю, куда мне шагнуть, как сделать этот выбор. Я не в состоянии сейчас что-то предпринять. Моя душа принадлежит Пам, мои мысли и мое тело рвутся к Патриции. Ангел и чертенок, волшебница и ведьма. Проще выпрыгнуть из окна, чем продолжать это все. Двери сознания открыты слишком широко, в них свободно входит все подряд. Я проникаю во все, все проникает в меня. Это невыносимо. Я не могу вместить в себя и ту и другую. Во мне идет невероятная борьба. Кто-то один должен уйти. Возможно, это буду я…»
