– Куда же поспешаешь? К службе благовестят, – вопросил онвновь, но Алеша опять ответа не дал.
Алеша вдруг криво усмехнулся, странно, очень странно вскинулна вопрошавшего отца свои очи, на того, кому вверил его, умирая, бывшийруководитель его, бывший владыка сердца и ума его, возлюбленный старец его, ивдруг, все по-прежнему без ответа, махнул рукой, как бы не заботясь даже и опочтительности, и быстрыми шагами пошел к выходным вратам вон из скита.
– Возвратишься еще! – прошептал отец Паисий, смотря воследему с горестным удивлением.
II
Такая минутка
Отец Паисий, конечно, не ошибся, решив, что его «милыймальчик» снова воротится, и даже, может быть (хотя и не вполне, но все жепрозорливо), проник в истинный смысл душевного настроения Алеши. Тем не менеепризнаюсь откровенно, что самому мне очень было бы трудно теперь передать ясноточный смысл этой странной и неопределенной минуты в жизни столь излюбленногомною и столь еще юного героя моего рассказа. На горестный вопрос отца Паисия,устремленный к Алеше: «Или и ты с маловерными?» – я, конечно, мог бы ствердостью ответить за Алешу: «Нет, он не с маловерными». Мало того, тут былодаже совсем противоположное: все смущение его произошло именно оттого, что онмного веровал. Но смущение все же было, все же произошло и было стольмучительно, что даже и потом, уже долго спустя, Алеша считал этот горестныйдень одним из самых тягостных и роковых дней своей жизни. Если же спросятпрямо: «Неужели же вся эта тоска и такая тревога могли в нем произойти лишьпотому, что тело его старца, вместо того чтобы немедленно начать производитьисцеления, подверглось, напротив того, раннему тлению», то отвечу на это необинуясь: «Да, действительно было так». Попросил бы только читателя не спешитьеще слишком смеяться над чистым сердцем моего юноши. Сам же я не только ненамерен просить за него прощенья или извинять и оправдывать простодушную еговеру его юным возрастом, например, или малыми успехами в пройденных им прежденауках и проч., и проч., но сделаю даже напротив и твердо заявлю, что чувствуюискреннее уважение к природе сердца его. Без сомнения, иной юноша, принимающийвпечатления сердечные осторожно, уже умеющий любить не горячо, а лишь тепло, сумом хотя и верным, но слишком уж, судя по возрасту, рассудительным (а потомудешевым), такой юноша, говорю я, избег бы того, что случилось с моим юношей, нов иных случаях, право, почтеннее поддаться иному увлечению, хотя бы инеразумному, но все же от великой любви происшедшему, чем вовсе не поддатьсяему. А в юности тем паче, ибо неблагонадежен слишком уж постояннорассудительный юноша и дешева цена ему – вот мое мнение! «Но, – воскликнут тут,пожалуй, разумные люди, – нельзя же всякому юноше веровать в такойпредрассудок, и ваш юноша не указ остальным». На это я отвечу опять-таки: да,мой юноша веровал, веровал свято и нерушимо, но я все-таки не прошу за негопрощения.
Видите ли: хоть я и заявил выше (и, может быть, слишкомпоспешно), что объясняться, извиняться и оправдывать героя моего не стану, новижу, что нечто все же необходимо уяснить для дальнейшего понимания рассказа.Вот что скажу: тут не то чтобы чудеса. Не легкомысленное в своем нетерпениибыло тут ожидание чудес. И не для торжества убеждений каких-либо понадобилисьтогда чудеса Алеше (это-то уже вовсе нет), не для идеи какой-либо прежней,предвзятой, которая бы восторжествовала поскорей над другою, – о нет, совсемнет: тут во всем этом и прежде всего, на первом месте, стояло пред ним лицо, итолько лицо, – лицо возлюбленного старца его, лицо того праведника, которого ондо такого обожания чтил. То-то и есть, что вся любовь, таившаяся в молодом ичистом сердце его ко «всем и вся», в то время и во весь предшествовавший томугод, как бы вся временами сосредоточивалась, и может быть даже неправильно,лишь на одном существе преимущественно, по крайней мере в сильнейших порывахсердца его, – на возлюбленном старце его, теперь почившем. Правда, это существостоль долго стояло пред ним как идеал бесспорный, что все юные силы его и всестремление их и не могли уже не направиться к этому идеалу исключительно, аминутами так даже и до забвения «всех и вся». (Он вспоминал потом сам, что втяжелый день этот забыл совсем о брате Дмитрии, о котором так заботился итосковал накануне; забыл тоже снести отцу Илюшечки двести рублей, что с такимжаром намеревался исполнить тоже накануне.) Но не чудес опять-таки ему нужнобыло, а лишь «высшей справедливости», которая была, по верованию его, нарушенаи чем так жестоко и внезапно было поранено сердце его. И что в том, что«справедливость» эта, в ожиданиях Алеши, самим даже ходом дела, приняла формучудес, немедленно ожидаемых от праха обожаемого им бывшего руководителя его? Новедь так мыслили и ожидали и все в монастыре, те даже, пред умом которыхпреклонялся Алеша, сам отец Паисий например, и вот Алеша, не тревожа себяникакими сомнениями, облек и свои мечты в ту же форму, в какую и все облекли.Да и давно уже это так устроилось в сердце его, целым годом монастырской жизниего, и сердце его взяло уже привычку так ожидать. Но справедливости жаждал,справедливости, а не токмо лишь чудес! И вот тот, который должен бы был, поупованиям его, быть вознесен превыше всех в целом мире, – тот самый вместославы, ему подобавшей, вдруг низвержен и опозорен! За что? Кто судил? Кто могтак рассудить? – вот вопросы, которые тотчас же измучили неопытное идевственное сердце его. Не мог он вынести без оскорбления, без озлобления дажесердечного, что праведнейший из праведных предан на такое насмешливое и злобноеглумление столь легкомысленной и столь ниже его стоявшей толпе. Ну и пусть быне было чудес вовсе, пусть бы ничего не объявилось чудного и не оправдалосьнемедленно ожидаемое, но зачем же объявилось бесславие, зачем попустился позор,зачем это поспешное тление, «предупредившее естество», как говорили злобныемонахи? Зачем это «указание», которое они с таким торжеством выводят теперьвместе с отцом Ферапонтом, и зачем они верят, что получили даже право таквыводить? Где же провидение и перст его? К чему сокрыло оно свой перст «в самуюнужную минуту» (думал Алеша) и как бы само захотело подчинить себя слепым,немым, безжалостным законам естественным?
Вот отчего точилось кровью сердце Алеши, и уж конечно, как ясказал уже, прежде всего тут стояло лицо, возлюбленное им более всего в мире ионо же «опозоренное», оно же и «обесславленное»! Пусть этот ропот юноши моегобыл легкомыслен и безрассуден, но опять-таки, в третий раз повторяю (и согласенвперед, что, может быть, тоже с легкомыслием): я рад, что мой юноша оказался нестоль рассудительным в такую минуту, ибо рассудку всегда придет время учеловека неглупого, а если уж и в такую исключительную минуту не окажется любвив сердце юноши, то когда же придет она? Не захочу, однако же, умолчать при семслучае и о некотором странном явлении, хотя и мгновенно, но все жеобнаружившемся в эту роковую и сбивчивую для Алеши минуту в уме его. Это новоеобъявившееся и мелькнувшее нечто состояло в некотором мучительном впечатленииот неустанно припоминавшегося теперь Алешей вчерашнего его разговора с братомИваном. Именно теперь. О, не то чтобы что-нибудь было поколеблено в душе его изосновных, стихийных, так сказать, ее верований. Бога своего он любил и веровалв него незыблемо, хотя и возроптал было на него внезапно. Но все же какое-тосмутное, но мучительное и злое впечатление от припоминания вчерашнего разговорас братом Иваном вдруг теперь снова зашевелилось в душе его и все более и болеепросилось выйти на верх ее. Когда уже стало сильно смеркаться, проходившийсосновою рощей из скита к монастырю Ракитин вдруг заметил Алешу, лежавшего поддеревом лицом к земле, недвижимого и как бы спящего. Он подошел и окликнул его.
