В пору, когда в вырей Времирей умчались стаи, Я времушком-камушком игрывало, И времушек-камушек кинуло, И времушко-камушко кануло, И времыня крылья простерла.
Где-то далеко начинают бить и звенеть часы.
Ведущий Сказчич-Морочич: «Как уже догадались наши верные слушатели, Времирю пришло время. И он уже здесь с очередной порцией своих вечных сиюминутных вопросов. Приветствуем вас. И милости просим».
С минуту звучит музыка, бьют часы, энергичная и хищная пульсация заполняет эфир.
Вася оглядывается на Митрия Алексеевича и говорит, что это же… это же «Time» с альбома «The Dark Side Of The Moon». Митрий Алексеевич отвечает, что Пирожков и вся компания взрастали на этой музыке.
Музыка уходит на второй план, так и не раскатившись голосом, все пульсирует, а Времирь слегка скрипучим и протяжным голосом начинает свои вопрошания:
«Есть ли пространство мысли?
Для мысли?
Необходимо ли пространство для мысли?
Но тогда мысль приобретает материальность?
Или это особого рода пространство, как акаша для тонких вибраций йоги, эфир древних греков — местообитание небожителей?
Возможно ли время без пространства?
Есть ли у мысли время?
Представить пространство мысли — приблизиться к природе идеального?
У мысли нет пространства и времени?
А что же есть?»
Пауза, музыка громче, громче — и снова затихает.
«Если мысль — это слово, то ведь у слова есть время? А значит, и пространство?
Или все это — пространство и время — требуется для проявления идеального, то есть мысли, существующей вне времени и пространства?
Но зафиксировать мысль невозможно без вывода ее во время и пространство?
Есть ли идеальное, существующее вне этих категорий — времени и пространства?
И главное — главное — вне человека?..»
Снова бой курантов, пульсирующий ритм заполняют эфир.
Ведущий Сказчич-Морочич: «От Тебя, говорил Августин Аврелий, обращаясь к Всевышнему, ведь уходят и к Тебе возвращаются не ногами и не в пространстве. Все так. Но архаический партизан думает иначе, он знает, что к священному приближаются ногами, по дорогам в пространстве.
Что ж, впереди суббота и воскресенье, так что у нас всех есть время обдумать эти занятные вещи. Хм, если, конечно, у времени вообще-то есть воскресенье или суббота. Но, кстати, вот особого рода пространство для нас с вами точно есть — диапазон „Радиостанции Хлебникова“. Что же в этом пространстве мы повстречаем далее? Ведь это интересно, правда?
Итак…»
Снова баян и балалайки наяривают «Полет шмеля». И легко представить какого-то огненного шмеля, мчащегося в темном пространстве. Музыку перебивает другая, доносится голос, исполняющий «Бобэоби»:
Бобэоби пелись губы, Вээоми пелись взоры, Пиээо пелись брови, Лиэээй — пелся облик, Гзи-гзи-гзэо пелась цепь…
Вася:
— Федоров, что ли?.. И его «АукцЫон»? Хых, как это у него получается… Язык сломаешь.
Тут же раздаются стремительные такты — это начало великолепной светоносно-стихийной, искрящейся безудержным юношеским оптимизмом и повелительно управляемой «Первой симфонии» Прокофьева.
Ведущий радостно: «Уступаю место Бобу Вээоми и очаровательной Лиэээй Гзи-гзи».
Два новых голоса, мужской и женский: «Привет! Привет!»
Боб Вээоми: «Видели снег?»
Лиэээй Гзи-гзи: «Нет ничего лучше весеннего снега! Он летит нотами, вьюжит, а нам не страшно. Ведь завтра все равно будет солнце».
Боб Вээоми: «Вот о чем мечтает любой сочинитель: превзойти слишком человеческое. И к этому же стремится философ: бросить на все нечеловеческий взгляд. Но приближаются к этому музыканты. Взять хотя бы „Прометея“ или „Экстаз“, там кипит протоплазма, на наших глазах возникает мироздание, причем такое впечатление, что об этом говорят именно силы, создающие все это».
