I
— Клянусь аллахом, Кямран, быть твоим спутником —просто пытка. За два часа я задал, наверное, сто вопросов, а кроме «да» и «нет»иных ответов не получил. Опомнись, сынок!
Коляска тряслась по избитой дороге. Вечерело. Дул ветер,Кямран сидел в углу, подняв воротник пальто, и задумчиво глядел на Мраморноеморе.
Наконец он оторвал взгляд от водной глади, улыбнулся исказал:
— Мне кажется, дядя, дать за два часа двести ответов надвести вопросов — не так мало, даже если только говорить «да» и «нет».
— Хорошо, сынок, но ведь ты отвечал, не думая,механически.
— Что и говорить, дядюшка, у вас на курорте чудесныйметод лечения больных! Кажется, вы специально задались целью утомить меня,заставляя думать.
— Ах, бессовестный! На тебя не угодишь. Да, ядействительно хочу заставить тебя думать. Но цель моя — не утомить тебя, апомешать думать о другом. Впрочем, я уже потерял надежду. Тебя невозможнорасшевелить. Вот три дня назад мы ездили на деревенскую свадьбу. Скольковпечатлений,
сколько разных людей. Мы слушали давул[106], зурну, смотрели,как пляшут парни, как борются пехливаны. Мне было весело, а тебе — нет. Неотрицай! У меня есть глаза, я вижу.
— Как вам объяснить, дядя?.. Видно, я устроен иначе…
— Нет, сынок, ты просто не следишь за собой. Хоть бралбы с меня пример. Мне скоро шестьдесят, а я с каждым днем молодею.
— Как бы тетя Айше не узнала…
— Пусть знает, мне что? Я выглядел более пожилым, когдаприехал сюда.
Кямран улыбнулся:
— Последний раз я был в Текирдаге лет десять назад. Досих пор помню… Был такой же августовский вечер…
Азиз-бей хлопнул в ладоши.
— Да, смотри, как быстро летят годы!.. Ведь твоемусынку уже скоро четыре, а пять лет назад ты был женихом Феридэ. Эх, Кямран, я исейчас не могу понять, как ты мог быть таким безжалостным к ней!.. До сих порболит сердце, стоит мне вспомнить волшебный голос нашей Чалыкушу, ее милоеличико, похожее на розу. Да, прошло десять лет, а мое сердце все еще болит,когда я смотрю на сад за нашим домом… Даже умирая, я не прощу тебя, Кямран.
— Дядюшка, можно ли говорить такие вещи больному,которого вы сами же пригласили отдыхать?..
— Ты прав. Но ведь твое горе не имеет к моим словамникакого отношения. Ты женился на женщине, которую любил, но не смог даже годанаслаждаться счастьем. Мюневвер заболела. Три года ты был сиделкой у еепостели. Куда ее только ты не возил… На Принцевы острова, в Швейцарию… Однакоот судьбы не уйдешь. Она умерла минувшей зимой, а ты не можешь оправиться послеэтой потери, прямо как больной выглядишь. Только к Феридэ это не имеет никакогоотношения. Ты же любил другую…
Кямран горько усмехнулся:
— Нет, дядя. Никто мне не верит, и вы, конечно, неповерите, посчитаете за странность. Были в жизни у меня увлечения, дажесерьезные, но, уверяю вас, никогда никого я не любил на свете больше, чемФеридэ.
— Роковая любовь, роковая страсть… — процедил сквозьзубы Азиз-бей.
— Я же сказал, дядюшка, что вы не поверите. Никто неверит. Мюжгян уже много лет сердится на меня и не позволяет даже произнестиимени Феридэ. Она только и твердит: «Ты не имеешь права говорить о Феридэ». Воти мама и тетя, словом, все. Только с одной Нермин я могу здесь разговаривать оФеридэ. Сейчас Нермин семнадцать лет, а когда приезжала Феридэ, ей было толькосемь. Она помнит Феридэ очень смутно, говорит о ней: «Моя сестричка в красномплатье, которая катала меня на качелях…» Сколько красноречия мне приходитсяиногда тратить, чтобы заставить ее поговорить со мной о своей сестренке вкрасном платье.
