Св. Сергий Радонежский
Мы видели уже основные черты древней российской истории.
Среди огромных лесных пространств северо-восточного угла Руси в верховьях великой русской реки Волги по-новому оседало, по-новому замешивалось славянское племя.
Начало вообще каждой культуры состоит из перехода от экстенсивного образа быта к интенсивному; только там, где положены границы, природой ли, соседством ли чужих культур, оседает человек на землю, прирастает к ней, начинает её обихаживать. Так, древние культуры были потамическими, то есть ограничены были речными долинами. Античные культуры были приморскими; население набивалось на полуострова, вонзающиеся в плещущее море, а со стороны земли оно подпиралось бушующими, «дикими» ещё племенами.
Сама земельная собственность появлялась именно из этой ограничительности, из-за невозможности уйти с этого места, и, таким образом, — была до известной степени принудительного характера; собственниками стали тогда, когда оказались поделёнными дотоле несчитанные пространства Матери Земли.
Этому моменту, начинающему культуру прикрепления к земле, до известной степени у нас соответствует момент, при котором славянские племена, возможно из-за тех насилий, которые творили над ними бесцеремонные норманны и «культурные народы» на пути из Варяг в Греки, — откочёвывали на северо-восток. Там эти племена упёрлись в дикие северные леса, уходить в которые они могли, конечно, и дальше, но с условием потерять начатки цивилизации, уже полученные ими. А между тем они на новых местах уже не «звериным обычаем живяху», как говорит летописец, а принесли с собой и города, и городской торговый быт. Этот основной первокультурный уголок между верховьями Волги и Оки с юго-востока подпирали вышедшие из Азии кочевые племена, а с юго-запада — сначала крамолы и неспокойный быт князей Киевской Руси, а потом — возникшая Литва.
Здесь-то, вдали от всяких широких прохожих дорог, на реке Москве и образовался тот узел, который завязал собой всю последующую нашу историю; там поднялась Москва. Охраняемый мудрой и искусной политикой московских князей Даниловичей, т. е. сыновей Данилы Александровича, сына Александра Ярославича Невского (см. мою статью о святом Александре Невском), постепенно разгорался самостоятельно костёр русской самобытной культуры. Начатки культуры, взятые из Византии, с насилием, с буйством прививаемые нам норманнами, здесь постепенно перерабатывались, ассимилировались, приобретали тот усвояемый облик, которым могли проникнуть всю русскую душу и придать ей силы, чтобы потом поднять всё русское государство.
Россия, а именно её возглавление — Великороссия, получила свою душу именно в лесных уютах Суздальского Верхневолжского края; это необходимо точно и определённо помнить. Как, несомненно, есть известная украинская душа, рождённая на золотых степях и пажитях Малороссии под голубым небом, как есть душа белорусская, выросшая в дымных болотных перелесках Полесья, как есть славянская покорная польская душа, в которой цветистый сумрак окон католических соборов рождает чужие, поработительные грёзы, — так есть и душа великорусская. Подобно тому как и другие «души» составных частей великого русского народа поддавались обработке чуждыми влияниями, конечно, такими влияниями наполнена и великорусская душа. В ней смутный ропот северных лесов, финская, урало-алтайская упорность, расчётливость и прямолинейность туранского элемента, с которого срисован известный апокрифический русский зверь Китоврас, ходящий по прямым линиям и сшибающий углы своими боками, и т. д.
А прежде всего — в ней православие.
Православие в великорусской душе, конечно, византийское. Но надо отметить, что этот византийский элемент в русской душе оказался сильно претворённым. Византия, пышный Царьград и, конечно, самомнительный, подобно всем столицам мира, слала своих эмиссаров для завоевания себе огромных пространств на Востоке, в противовес воздымающейся власти Папы на Западе, как это нами было уже указано.
В дополнение укажем, что святые Кирилл и Мефодий были посланы на мирное покорение Болгар Византией; недаром царь Болгарский Крум имел удовольствие любоваться отрубленной головой Византийского императора. И на Русь Византия слала греков-митрополитов не без этой политической цели.
И греческое православие, несомое этим тёмным племенам, было не по душе своим прямым политическим придухом. Простая звериная смётка перехватывала от этого золото-тканного христианства туда, к пустыням Сирии и Египта, где, не мудрствуя лукаво, жили неписьменные старцы, киновиты и анахореты, грамоты хитрой не знали, богословия не учили, а Бога чувствовали прямым своим сердцем.
Грамотность скудна в России и по наше просвещённое социалистическое время, а в то время, несмотря на уверения, что Киевская Русь «развивала просвещение», и совсем была слаба.
В XVI веке книга была драгоценностью, редкостью, а тем более в XII, XIII. Роскошь церквей Новгорода, Киева, Ростова — была одной стороной дела, официальной, показной и редкой — недаром мы чуть не по пальцам знаем каменные постройки тогдашнего времени на Руси. Истинной церковью был лес, да срубленный в нём сруб, покрытый остроконечной шатровой кровлей, так гармонирующий с русским пейзажем, с его глухотою, немотствованием бескрайних далей…
