Когда вы смотрите, как плывет команда-победитель, то видите идеальную гармонию, где каждый компонент на своем месте… Это формула выносливости и успеха: грести сердцем и головой настолько же, насколько и физическими усилиями.
Джордж Йеоманс ПококПогода на Лангер-Зее становилась непривычно холодной для раннего августа. Пронизывающий порывистый ветер беспрестанно дул на гоночной дистанции в Грюнау. Парни тренировались, несмотря на ветер, одетые в свитера, с ногами, смазанными гусиным жиром. Квалификационные гонки пройдут всего через две недели, а они еще не вернулись в форму. Лодка немного тормозила на каждом захвате и прыгала по волнующейся воде вместо того, чтобы эффективно скользить сквозь волны. По времени их результаты были ужасными. Они постоянно ловили крабов. Их тела все еще не были в необходимом состоянии. Они испещрили свои дневники самоуничижительными заметками. «Мы стали паршивыми гребцами», – просто отметил Джонни Уайт.
Совет Албриксона перед гонкой
Все парни были взволнованны, но вне воды они продолжали ликовать в той веселящей атмосфере, которая окутала Берлин в то лето, и кутили в компании друг с другом, слонялись по городу, ели шницели, пили пиво из глиняных кружек и напевали радостно «Склонитесь перед Вашингтоном». Спортивный директор из Стэнфорда, Джек Райс, пригласил их на ужин в роскошный отель «Алдон», и они, конечно, воспользовались случаем. В повседневных брюках и командных свитерах с большими «В» спереди, они прошли через полицейское оцепление в роскошный холл отеля, где запах кожи и солодового виски смешивался со взрывами смеха, звоном бокалов и переливами мягкой и плавной фортепианной музыки. В ресторанном зале с высокими потолками официант во фраке подвел их к столу цвета слоновой кости, на котором лежала белая льняная скатерть и стоял подсвечник с зажженными свечами. Парни сидели с распахнутыми глазами, разглядывая комнату и остальных ужинавших – международных официальных лиц Олимпиады; состоятельных американцев и британцев; элегантных немок в струящихся вечерних платьях из шелка, шифона, гладкой парчи или сатина, усыпанного блестками. Тут и там офицеры-эсэсовцы сидели за отдельными столами, болтали, смеялись, пили французское вино и угощались бифштексами или зауербратенами. В серо-черной форме и остроконечных фуражках, украшенных серебристыми черепами с пересеченными костями, они выделялись из остальной толпы – строгие, суровые и зловещие. Но казалось, что никто не замечал их присутствия.
Шестого августа Эл Албриксон остановил этот праздник жизни. Парни больше не поедут ни в Берлин, ни куда-либо еще до конца Игр. Осталось всего шесть дней до квалификационных гонок, и Албриксона совсем не устраивали их результаты. Его на самом деле многое не устраивало. Холодная сырая погода и отсутствие отопления в полицейском общежитии мешали Дону Хьюму справиться с простудой – с тем, что засело у него в груди. С тех пор, как он впервые заболел в Принстоне в начале июля, Хьюм так и не переставал кашлять, болезнь затянулась. «Хьюм значит для нас все. Если он быстро не поправится и не вернется в форму, у нас будет мало шансов», – пожаловался Албриксон репортеру «Ассошиэйтед Пресс» неделей ранее. Хьюму с того времени лучше не стало.
Еще Албриксона занимал вопрос по поводу гоночной дистанции. Пятого августа Албриксон ввязался в спор – громкий, разноязычный и совсем малопонятный для всех, кто принимал в нем участие – с представителями Международной федерации гребных клубов и представителями Немецкого Олимпийского комитета. Дистанция в Грюнау была шириной в шесть дорожек, но две внешние дорожки – пятая и шестая – настолько абсолютно открыты ветрам, господствовавшим тогда на Лангер-Зее, что временами по ним совсем невозможно было плыть. С утра Албриксон отменил тренировку, не желая рисковать своей командой на крайних двух гоночных линиях. Дорожки с первой по третью, с другой стороны, подходили так близко к южному берегу озера, что были почти полностью защищены от ветра на протяжении всего пути. Из-за этого складывалось совсем не равное поле для игры. Если день гонки окажется ветреным, то тем командам, которым попадутся дорожки пять и шесть, придется нагонять по меньшей мере два корпуса, чтобы обойти команды внутренних дорожек. Албриксон хотел, чтобы две внешние линии убрали из гонки. Во всех предыдущих олимпийских гребных соревнованиях, говорил он, предварительные испытания, так же как и финальные, были ограничены четырьмя лодками. Но после долгого и горячего обмена аргументами Албриксон прекратил спорить. Все шесть дорожек будут использоваться.
Эл стал волноваться еще сильнее, когда начал пристальнее наблюдать за британской командой. Основу экипажа составляли два кембриджских студента в задней части лодки: Джон Ноэль Дакворт, рулевой, и Уильям Джордж Рэнальд Мандел Лори, загребной. Дакворт был, как кто-то позже скажет о нем, «низок ростом, но велик сердцем». Часть про рост была очевидна с первого взгляда. Часть про сердце он оправдывал каждый раз, когда выходил на воду. Он еще покажет свое сердце через несколько лет в южной части Тихого океана, когда, не повинуясь приказам, останется с ранеными британскими солдатами в тылу у японцев, пока вражеские войска будут его окружать. Когда они приготовились казнить раненых, Дакворт так жестко сопротивлялся, что японцы жестоко избили его, но пощадили его соратников. Они отправили Джона в неизвестный лагерь для военнопленных «Чанги» в Сингапуре. Потом его и еще 1679 заключенных послали за 350 километров через джунгли в лагерь Сонгкураи № 2 в Таиланд, где они принудительно работали на строительстве железной дороги Таиланд – Бирма. Там, когда пленные стали умирать от авитаминоза, дифтерии, оспы, холеры и пыток, Дакворт служил им капелланом, несмотря на то что работал с этими людьми бок о бок. Выжило только 250 человек, и Дакворт в том числе.
