Я часто размышлял, за что его казнили,За что Он жертвовал своею головой?За то ль, что, враг суббот,Он против всякой гнилиОтважно поднял голос свой?За то ли, что в стране проконсула Пилата,Где культом Кесаря полны и свет, и тень,Он с кучкой рыбаков из местных деревеньЗа Кесарем признал лишь силу злата?За то ль, что, разорвав на части лишь себя,Он к горю каждого был милосерд и чутокИ всех благословлял, мучительно любя,И маленьких детей, и грязных проституток?Не знаю я, Демьян, в «Евангелье» твоемЯ не нашел ответа.В нем много бойких слов,Ох, как их много в нем,Но слова нет, достойного поэта.Я не из тех, кто признает попов,Кто безотчетно верит в Бога,Кто лоб свой расшибить готов,Молясь у каждого церковного порога.Я не люблю религию раба,Покорного от века и до века,И вера у меня в чудесное слаба –Я верю в знание и силу человека.Я знаю, что, стремясь по чудному пути,Здесь, на земле, не расставаясь с телом,Не мы, так кто-нибудь ведь должен же дойтиВоистину к божественным пределам.И все-таки, когда я в «Правде» прочиталНеправду о Христе блудливого Демьяна,Мне стыдно стало так, как будто я попалВ блевотину, низверженную спьяна.Пусть Будда, Моисей, Конфуций и Христос –Далекий миф. Мы это понимаем,Но все-таки нельзя, как годовалый пес,На все и вся захлебываться лаем.Христос – сын плотника – когда же был казнен,(Пусть это миф), но все ж, когда прохожийСпросил его: «Кто ты?» – Ему ответил Он:«Сын человеческий», а не сказал: «Сын Божий».Пусть миф Христос, пусть мифом был Сократ,И не было Его в стране Пилата,Так что ж, от этого и надобно подрядПлевать на всё, что в человеке свято?Ты испытал, Демьян, всего один арест,И ты скулишь: «Ох, крест мне выпал лютый!»А что ж, когда б тебе голгофский дали б крест?Иль чашу с едкою цикутой, –Хватило б у тебя величья до концаВ последний раз, по их примеру тоже,Благословлять весь мир под тернием венцаИ о бессмертии учить на смертном ложе?Нет, ты, Демьян, Христа не оскорбил,Ты не задел его своим пером нимало.Разбойник был, Иуда был.Тебя лишь только не хватало.Ты сгустки крови у крестаКопнул ноздрей, как толстый боров.Ты только хрюкнул на Христа,Ефим Лакеевич Придворов.Но ты свершил двойной и тяжкий грехСвоим дешевым балаганным вздором:Ты оскорбил поэтов вольный цехИ скудный свой талант покрыл позором.Ведь там, за рубежом, прочтя твои «стихи»,Небось злорадствуют российские кликуши:«Еще тарелочку Демьяновой ухи,Соседушка, мой свет, пожалуйста, откушай!»А русский мужичок, читая «Бедноту»,Где образцовый блуд печатался дуплетом,Еще отчаянней потянется к Христу,Тебе же мат пошлет при этом [59].
Трудно сказать, кто был автором этого произведения. Высказывалось предположение о том, что его написал Сергей Есенин, хотя еще в апреле 1926 года сестра Есенина Екатерина заявила в «Вечерней Москве»: «…категорически утверждаю, что это стихотворение брату моему не принадлежит» [59], и действительно трудно предположить, чтобы Есенин написал такие неудачные в художественном отношении стихи. Но писал или не писал их Есенин, примечательно, что через две недели после обыска у Булгакова следователь С. Г. Гендин вызвал на допрос самодеятельного поэта Николая Горбачева, который признался в авторстве стиха и был наказан тремя годами ссылки в Сибирь.
Булгаков, хоть и не писал возмутительных виршей, тем не менее выступил в качестве автора прозаических дневниковых строк, за которые вернее, чем за «двусмысленные» литературные произведения, можно было угодить в места не столь отдаленные. Его дневник содержал много всякой политической и прочей крамолы: там были записи по поводу советского строя и его вождей («…за последние два месяца произошло много важнейших событий. Самое главное из них, конечно, – раскол в партии, вызванный книгой Троцкого „Уроки Октября“, дружное нападение на него всех главарей партии во главе с Зиновьевым, ссылка Троцкого под предлогом болезни на юг и после этого – затишье. Надежды белой эмиграции и внутренних контрреволюционеров на то, что история с троцкизмом и ленинизмом приведет к кровавым столкновениям или перевороту внутри партии, конечно, как я и предполагал, не оправдались. Троцкого съели, и больше ничего»), и быта, и внешней и внутренней политики, и отношения к властям предержащим:
«Какая-то совершенно невероятная погода в Москве – оттепель, все распустилось и такое же точно, как погода, настроение у москвичей. Погода напоминает февраль, и в душах февраль.
– Чем все это кончится? – спросил меня сегодня один приятель. Вопросы эти задаются машинально и тупо, и безнадежно, и безразлично, и как угодно. В его квартире как раз в этот момент, в комнате через коридор, пьянствуют коммунисты. В коридоре пахнет какой-то острой гадостью, и один из партийцев, по сообщению моего приятеля, спит пьяный, как свинья. Его пригласили, и он не мог отказаться.
С вежливой и заискивающей улыбкой ходит к ним в комнату. Они его постоянно вызывают. Он от них ходит ко мне и шепотом их ругает. Да, чем-нибудь это всё да кончится. Верую».
Наконец, дневник содержал прямой выпад против политики государственного атеизма, оставляющий далеко позади себя вышеприведенные любительские стихи неустановленного автора:
«Сегодня специально ходил в редакцию „Безбожника“. Она помещается в Столешн пер, вернее, в Козмодемьяновском, недалеко от Моссовета. Был с М. С, и он очаровал меня с первых же шагов.
– Что, вам стекла не бьют? – спросил он у первой же барышни, сидящей за столом.
– То есть, как это? (растерянно)
– Нет, не бьют (зловеще).
– Жаль.
Хотел поцеловать его в его еврейский нос. Оказывается, комплекта за 1923 год нет. С гордостью говорят – разошлось. Удалось достать 11 номеров за 1924 год, 12-й еще не вышел. Барышня, если можно так назвать существо, дававшее мне его, неохотно дала мне его, узнав, что я частное лицо.
