В воздухе не пахнетнэповской булкой,Голоденкрасноармейский паек,А горлан-агитаторплакатом и буквойРеволюцию чувствует и поет…Юноше,ищущемув долгих векахОбразец поэта,все лица вымерив,Скажу:лицо беспартийного БольшевикаЛицоМаяковскогоВладимира!Вот так и стоит он —нетленный плакат,Не только оправдан,но и любим,и признан.
Это очевидный распад. Его изучение должно уже вестись в рамках чистой социологии литературы. Мы дошли до конца, проследив развитие конструктивистского мятежа до полного исчерпания темы. Полемика с мертвым Маяковским отняла сорок лет жизни крупного поэта И. Сельвинского, опустошив его. О попутчиках лидера ЛЦК и разного рода «констрамольцах» и говорить не приходится.
Так на поверхности литературной жизни закончился целый период истории русской литературы, который мы стремились исследовать и, по возможности, понять на самых разных структурных уровнях и семантических срезах.
Теперь было можно искать врагов поэта, его убийц, безнаказанно подставлять на их место «троцкистов», «Агранова – Ягоду», Бриков, и т. д., и т. п.
А ведь всегда была возможность пойти путем и Пастернака, раннего и позднего, и позднего Пришвина, и синхронных трагическим событиям Р. Якобсона и Д. Святополка-Мирского, Л.Ю. Брик, не говоря уже о, страшно сказать, самом Л. Троцком.
Сегодня у нас есть такая возможность. Грех ею не воспользоваться. Ведь большая часть недосказанного уже открыта.
Арго
Действительное происшествие, случившееся с автором в ночь с 29 на 30 декабря 1932 г., или то, чего не было
«Пускай могила меня накажет…»
Бывшая народная песня
«Но не хочу, о други, умираты».
А. Пушкин
IСердце,Сдержи удары.Убийственный час пришел…Четыре санитараМеня волокут на стол.И тент полированный поднят,И нет пути назад…Мне предстоит сегодняОсобенный маскарад.И первым мазком эфираОшпарен и оглушен,Я слышу из дальнего мираДоносится:– Хорошо!И, грань проходя за гранью,Отчетливо чувствую яПоследнюю граньСознаньяИ первуюНебытия.И въезжаю четко и точноВ густую, добротную тьму.На этом ставится точка…Мир…Праху..Моему…
2Но нет, я не доволен этой точкой!Я должен знать —пусть это будет сон, —Что делают с моею оболочкойВ то время, как душа уходит вон?И вижу я, как без ненужной тарыМой утлый прах от пятокДо щекиБерут уже отнюдь не санитары,А опытнейшие гробовщики.Они неукоснительно проворноКладут меня во гробизделия Мосдрев,На коем гробе буквы«Эм» и «Эф»,Что означает:«Малой Формы»!Мне в этот гроб войти не суждено!..Мне в том гробу невыносимо тесно!Я. протестую!..Выпираю!Но —Кому донять покойничьи протесты?..Я втиснут в грюби медленно плыву.Курс – крематорий,через всю Москву!..
3Так, в развитъе процедурыВолокут меня ХароныМимо пушкинской фигуры,Мимо герценской хоромы.И «друзья» различной мастиСудят о моей особе:– Он не сделал пятой частяИз того, на что способен!Так уходит прочь со сцены,Тот, что юной силы полон,Тот, которого оценятЛишь тогда, когда ушел он!Я внимаю краем ухаИ посмертно благодарен —Если верить этим слухам,Я, пожалуй, не бездарен…Это просто, очевидно,Потому, что тут же сбоку.Двое критиков солидныхМеж собой вступают в склоку.Каждый требует вниманья,Вопия пред целым светом:– Я открыл в нем дарованье!– Я признал его поэтом!Каждый норовит бесплатноСтать моим папашей крестным.Это одному приятноИ другому интересно!Дальше!Мимо!Эавершенье.И предел мечты о блате —Мне! подносят разрешеньеНа двенадцать тонн бумаги!Исполняется заданьеДобросовестно и веско:Первое мое изданьеВыйдет в свет с посмертным блеском;Чтобы стих мой встал из праха,Чтоб читатель мной проникся,—Предисловье Авербаха!!!И рисунки Кукрыниксов!!!Дальше!Кто-то с миной сдобнойПрибежал ко мне вприпрыжкуПоложить на бедный гроб мой —Златоустинскую книжку.Эта книжка, этот пропуск,Что не всяким выдается,Представляет лучший опусИз всего, что издается.В самом деле —я, доселеВывший вялым и инертным,О этой книжкою на телеТут же делаюсь бессмертным.
И сквозь медленную дремуСлышу я фанфары звуки:То, что грезилось живому,Мертвому дается в руки!И грохочут МиллионовИ приветствия и крики:– Ты бессмертен,как Леонов,Как Пильняк,как Боборыкин!Мелькают плакаты, афиши,Окраин мощеная ширь,И вотдокатилися:бывшийДонской монастырь.Крематорий.Цветы.Лампы.С нежностью смешана арустъ,Под звуки бывшего РАПМаТоржественно я хоронюсь.И меня бесконечно жалкоИ публике,и мне.И вот я снят с катафалка,И вот я на огне.И меня, как пирог-вертуту,Кладут на должный фасон,И в этузатянувшуюся минутуКто-то говорят:– Все!– Все! – Это слово корочеИ решительней слов других…– Все, – друзья бормочут.– Все, – говорят враги.Все, что когда-то боролось,Превращается в чей-то сон.И тут же явственно чей-то голосГоворитопять-таки:«Все!»Это доктор, собственноручноНалагая последний шов,Говорит:– Все благополучно.Поздравляет:– Все хорошо.И в радости несметнойЯ клянусь своей головой:– Хорошо, что я не бессмертный,А наоборот —живой!
Главные члены «Предложения»
Завершение книги о смерти Маяковского требует подведения итогов того, что мы видели на предыдущих страницах, с одной стороны, и некоего заключительного комментария к текстам, которые мы поместили здесь без специальных вступлений и наших комментариев.
