Ознакомительная версия. Доступно 26 страниц из 130
– Я не знаю где. Вы-то как думаете, где она прячется? Она ничего не говорила перед тем, как вы ушли в школу? Не говорила? Вам?
Феликс отворачивается, смотрит на ковер под ногами.
– Только не ври. Феликс? Ты ведь знаешь, а? Отцу врать не стоит. Я ведь вижу, что ты знаешь.
Первые слезинки.
– Не реви. Не реви, Феликс, не надо.
Плач усиливается.
– Посмотри на меня, Феликс. Она меня предала. Мама меня предала!
Слезы все текут. Хотя и не должны.
– Она нас бросила. Понимаешь? Поэтому нам плакать нельзя. Это ей надо плакать. А теперь скажи мне. И мы сходим за ней, приведем ее домой. Ты, я, Лео и Винсент. Все вместе.
Лео и сам не ожидал, что заговорит, но когда Феликс вот так сидел, он просто не смог выдержать.
– Она уехала к деду и бабушке.
73
Папа неуверенно, неловко садится на водительское сиденье и трогает с места, оставив Винсента на парковке в полном одиночестве, и приходит в полное замешательство, когда наконец через секунду соображает, почему старшие сыновья кричат: Папа, стой!
По дороге все молчат – любое слово означает риск вылететь на встречную полосу либо на обочину. Они молчат и когда папа паркуется на площади в районе под названием Фарста и идет в винный магазин, молчат и когда папа возвращается и открывает бутылку с черным конем, молчат и всю оставшуюся дорогу, по эстакаде над Нюнесвеген, мимо высокого холма, весьма подходящего для индейского наблюдательного поста, дальше под гору и опять в гору до знака на железных столбах, где обозначено название этого района – Стура-Шёндаль.
Наконец машина останавливается.
Папа опускает стекло, подставляет лицо ветру, допивает бутылку и швыряет ее за окно, она со звоном ударяется о знак. Лео открывает глаза, поездка закончилась. Папа рядом с ним, смотрит в окно на пустую бутылку среди высокой травы; Феликс и Винсент на заднем сиденье глаз пока не разжмурили, а метрах в двадцати пяти от них виднеется ряд небольших домов – садики и маленькие окошки с кружевными занавесками и цветами в горшках.
Дом деда и бабушки расположен примерно посередине, за живой изгородью из малины, высаженной тремя короткими рядами, и очень нравится Лео. Там на него никогда не кричат, радио передает только новости или классическую музыку, комнаты пахнут свечами, а крошки застревают в флизелиновой скатерти.
На полу под ногами у папы, рядом с педалью газа, стоит пластиковый мешок. Еще одна бутылка. Папа открывает ее, делает пять-шесть глотков.
– Если она с нами не поедет, ты знаешь, что делать. – Он поворачивает зеркало заднего вида, пристально смотрит на Феликса, сидящего позади. – Потому что… Лео этого делать не может. Понятно? Он слишком большой. И Винсент не может. Он слишком маленький. Значит, придется тебе.
Феликс смотрит ему в глаза сколько может, потом опускает голову.
– Смотри на меня.
Если будет смотреть вниз, на коврик, он не услышит, что ему говорят.
– Феликс!
Папа оборачивается и ждет – коврик сменяется спинкой сиденья, потом подголовником и, наконец, папой.
– Ты посмотришь на нее. Точно так же, как я сейчас смотрю на тебя. И снова задашь тот же вопрос. Так надо поступать всегда. Давать человеку последний шанс. А потом, Феликс… подойдешь к ней вплотную. И сделаешь это.
Папа щелкает пальцами, большим и средним, никто не щелкает громче него.
– Если ты этого не сделаешь, Феликс, не сделаешь в точности как я велел, она не поймет, что мы все – одно целое.
Он поворачивается к пассажирскому сиденью.
– Верно, Лео?
Лео не двигается, не отвечает.
– Верно, Лео?
Неуступчивые глаза. Не отпускают. И Лео в конце концов кивает.
Десять, одиннадцать, двенадцать глотков – папа открывает дверцу, выходит из машины.
На нем рабочая рубашка и рабочие штаны, финский нож с красной рукояткой торчит из одного кармана, складной метр – из другого. Коричневые башмаки оскальзываются, когда он ковыляет через дорогу, жестом приказывает сыновьям идти следом, не отставать, потом шагает через канаву в сад, мимо высокой, пышной вишни, на которую Лео любил залезать, потом между двумя безлистными рядами малиновых кустов.
– Я останусь здесь.
Папа хватается за хрупкие ветки малины, и они ломаются каждый раз, когда он норовит упасть.
– Ступайте.
Винсент сжимает руку Лео. Феликс идет слегка сутулясь.
– Лео! Феликс! Винсент! Вперед. И делайте, как договорено.
Белый домик. Пять ступенек на крыльцо, к деревянной двери с окошечком из волнистого матового стекла, а прямо под ним, впритык к рамке, тонкая металлическая пластинка, прямо как золотая, ее прикрутил дедушка, и на ней написано “АКСЕЛЬССОН” – раньше так звали маму. Звонок приятнее, чем в других местах, две ноты, не как у них дома и не как в школе, где звон буравит уши.
Дверь никто не открывает. Винсент так и держится за руку Лео. Ее здесь нет. Феликс тяжело дышит брату в затылок. Ее здесь нет!
Они сбегают по ступенькам, а папа отрывает руки от малины и делает знак: вернитесь, позвоните еще раз.
Дверь не открывают. Звонок. Никто не открывает.. Две ноты, снова и снова. Никто…
Открывают. Дедушка. Глаза у него невеселые, не как обычно.
– Мама… здесь?
Дедушка внимательно смотрит поверх их голов.
– Где ваш папа?
Выходит на крыльцо.
– Он в машине, дедушка.
Закрывает за собой дверь.
– В машине?
– Мы хотим поговорить с мамой.
Дедушка снова глядит по сторонам, шепчет:
– Заходите.
– Здесь, на улице. Мы хотим здесь. Пожалуйста, дедушка.
Дед толком не понимает. Как и они сами. Смотрит на Лео, старшего, который пытается сказать то, что велел папа. На Винсента, который держит старшего брата за руку и кажется совсем маленьким, когда подвигается еще ближе. На Феликса, стоящего чуть позади, не поднимающего глаз, руки в карманы.
– Пожалуйста!
– Здесь. Ну ладно. Подождите секундочку.
Он входит в дом, тщательно закрыв за собой дверь. Время течет медленно. Час. Еще час.
Лео смотрит на уродливые стрелки своих часов.
Два часа. Такое впечатление. Две минуты.
Ознакомительная версия. Доступно 26 страниц из 130
