Рад сообщить, что я наконец-то сумел полностью расшифровать шифры агента-провокатора. Это стало возможно только благодаря тому, что капитан Гатьен де Полиньяк принес мне определенные документы. С их помощью я сумел расшифровать хитрый код, которым пользовались Челон и другой участник заговора. Случилось, если ваше величество позволит мне сделать подобное замечание, двойное чудо: считавшийся мертвым капитан вернулся к нам и, несмотря на все противостояния и опасности, с честью выполнил свою миссию – более преданного слугу, нежели этот мушкетер, вашему величеству нечего и желать.
Теперь мы совершенно точно знаем, что это Челон и его банда помогли бежать вашему сыну. Еще нам известно, что он присоединился к ним. Кроме того, могу сообщить вам, что эти преступники задумали, судя по поступившей к нам информации, кражу. В расшифрованных письмах мы нашли на этот счет упоминания о «черном Аполлоне» и «вине ислама». Prima facie[105], эти метафоры служат для обозначения кофе, новомодного напитка из Аравии, который поступает к нам в довольно больших количествах через Александрию и Марсель. В определенных парижских кругах этот кофе, кажется, очень популярен. То же самое можно сказать о Лондоне и Амстердаме. Очевидно, Челон и его инсургенты работали над планом по похищению саженцев кофейного растения.
Ваше величество может удивиться, что столь важный политический агент, как Челон, занимается столь обыкновенными кражами. Я предполагаю, что кража должна служить для финансирования дальнейших подрывов престолов или же с целью использовать средства (как бывало ранее) для издания трудов, порочащих честь вашего величества и других князей. Возможно, «кофе» – это просто очередной код, шифр в шифре, значения которого мы не знаем.
Если Челон действительно похитил саженцы этих растений, возникает вопрос, должны ли мы поставить об этом в известность Высокую Порту. Кроме того, следует полагать, что в этом деле замешана Голландская Ост-Индская компания. Челон и раньше работал на них. А кому еще может понадобиться похищать кофейные саженцы? Может быть, стоит расспросить на этот счет представителей компании в Париже? Это несколько деликатные дипломатические вопросы. Нижайше прошу ваше величество сообщить мне о принятом решении.
Однако это еще не все. От проверенного шпиона мы получили сообщение о том, что Челон отправился из Египта в Голландию. Его судно называется «Коронованная любовь», это голландская шхуна. Можно полагать, что он прибудет в Амстердам через три-пять недель. Если вашему величеству будет угодно наконец арестовать этого мятежника, капитан Полиньяк готов выполнить вашу волю. Он попросил меня передать вашему величеству его верноподданнейший привет.
Бонавентура Россиньоль* * *
Марсильо как раз собирался счистить ножом чаячий помет со стекол своего парника и собрать в ступку. Ханна Кордоверо стояла немного в стороне, наливая в лейку пресную воду черпаком. Овидайя наблюдал за ней с верхней палубы. Она была не похожа ни на ученого-сефарда, ни на принцессу Шахерезаду – так он называл ее, когда они оставались наедине. Она скорее напоминала ему начинающего португальского матроса. Волосы у нее по-прежнему были короткими, одежда состояла из полотняных брюк, не очень чистой рубашки и шерстяного свитера. Несмотря на внушительный гардероб женского платья, Ханна отказалась надевать что бы то ни было из него. Возможно, дело было в том, что наряды принадлежали графине. Сама Ханна уверяла, что за долгие годы так привыкла к штанам и кафтанам, что юбка и корсаж, не говоря уже о манто, казались весьма непрактичной одеждой, особенно во время путешествия по морю.
Более изысканную мужскую одежду она тоже отвергала. Невысокий Жюстель был примерно одной комплекции с сефардкой, однако, кроме пары рубашек, она не приняла ничего из его гардероба, воспользовавшись одеждой команды, хотя Овидайя заметил, что вообще-то даме неприлично носить грубые ткани и шерсть.
– Да я ведь и не дама, а натурфилософ, – вот и все, что она ответила ему.
В конце концов, Овидайе было все равно, что носит Ханна, поскольку любил он в первую очередь то, что находилось у нее в голове. Нет, это было не совсем верно. Остальное он тоже находил очаровательным, даже ее бесшабашное поведение. Даже в том, как она наполняла лейку, было что-то изящное.
Марсильо протянул ей ступку с толченым чаячьим пометом, который Ханна быстро развела водой. Ученый невольно улыбнулся. Ханна – точнее, тот арабский ученый, которого она процитировала, – оказалась права. Как только они начали удобрять растения птичьим пометом, кофейные деревца буквально расцвели. Хотя еще несколько они все же потеряли, но десяток у них по-прежнему оставался. И они так выросли, что ботанический сад трещал под натиском их ветвей.
Овидайя наблюдал за тем, как Марсильо открыл стеклянную дверцу, Ханна поднялась на цыпочки и наклонилась вперед, чтобы полить растения. Он был погружен в созерцание процесса и не услышал, что сказал стоявший рядом с ним Жюстель.
Ученый обернулся к гугеноту:
– Простите, Пьер. Что вы сказали?
– Я сказал, что два часа назад мы прошли Кале. – Он указал подзорной трубой на церковную башню, возвышавшуюся на побережье по правую руку от них: – Соответственно, это должна быть церковь Дюнкерка.
Овидайя поглядел на гугенота.
– Значит, скоро будем в Генеральных штатах. Мы сделали это, Пьер. Одиссея окончена.
Жюстель только кивнул в ответ.
– Что вас тревожит?
– У меня дурное предчувствие, – ответил Жюстель. – Странно, что вы упомянули именно «Одиссею». Я действительно чувствую себя немного похожим на Одиссея с Итаки.
– Чем же?
– Невольно думаю о мешке ветров.
Конечно, Жюстель гораздо лучше знал классику, чем Овидайя, однако эту историю он, конечно же, знал. Когда Одиссей и его люди уже почти доплыли до своего родного острова, Итаки, капитан уснул. И тогда его команда открыла загадочный кожаный мешочек, который всегда так тщательно берег их капитан. Мешочек этот был даром Эола. Этот бог заключил в него все неблагоприятные для обратного пути ветры. Когда моряки открыли мешочек, выпущенные духи ветров загнали судно в незнакомые места, в которых долгие годы кружили Одиссей и его люди.
– Вы перечитали Гомера, – ответил Овидайя и ободряюще похлопал Жюстеля по плечу. – Это не греческая трагедия, и я обещаю вам, что не усну до тех пор, пока мы не станем на якорь в Эе.
Оставив гугенота одного, он спустился на нижнюю палубу. Там он достал трубку, набил ее небольшим количеством табака, купленного во время промежуточной остановки в Порто, и вынул из кармана огниво. Однако только-только он затянулся, как впередсмотрящий закричал:
– Корсары! Корсары с кормы!
На палубе и в такелаже засуетились люди. Овидайя увидел, как бросились к лестнице, ведущей на верхнюю палубу, Марсильо и Кордоверо, чтобы бросить взгляд на пиратский корабль – если только это был он. О Дюнкерке ходила дурная слава как о пиратском гнезде. Французы отправляли здесь на каперство флибустьеров, которым выдали каперское свидетельство. Те пытались остановить торговые суда, идущие через канал, – голландские, английские или португальские, в зависимости от политической ситуации.
