Чиновник-дознатчик моргнул и собрался было спросить мнения Государева Советника относительно сего нахала, но высокий сановник заинтересованно кивнул: дескать, поглядим, поглядим!
А после и подумаем, чем платят за необоснованную дерзость: что там сгоряча отменили в эпоху Тан? – кастрация, отрубание ног…
Змееныш еще раз поклонился и приблизился к узнику. Посмотрел сверху на его макушку, давно не бритую и заросшую мутно-белесой порослью, провел ладонями по истощенным рукам, зажатым в тиски… взялся за клейменые предплечья, что-то нащупывая…
– Как умирают монахи? – громко спросил Змееныш и резко усилил хватку.
Тело узника против его воли выгнуло бьющейся на берегу рыбой, он гортанно вскрикнул, хватая ртом воздух, тщетно пытаясь вырваться, но канга, тиски и новоявленный мучитель держали крепко.
– Как умирают монахи? – повторил Цай.
Повторил все: и вопрос, и пытку.
– По-всякому… – прохрипел узник.
Это были первые слова, произнесенные пытуемым за все время.
– А ты говорил – девку! – восторженно прошептал один подмастерье другому. – Вот кого небось Хватала учил!.. Какой же он девка?!
Государев Советник не возражал, когда дознатчик чуть ли не на коленях стал умолять его оставить этого мастера в Восточных казематах – хоть на неделю!
Только искоса посмотрел на Змееныша.
И удалился.
Следом за ним старший палач увел Цая – оформлять в нижней канцелярии бумаги о вступлении в должность.
У самой двери Змееныш вздрогнул и обернулся. В спину словно дротиком ударили – но нет, никто особо не интересовался новым работником, если не считать завистливых физиономий подмастерьев.
Когда дверь уже закрывалась за лазутчиком, старик писарь еле заметно поднял голову от бумаг, и бритвенно-острый взгляд снова полоснул по удаляющемуся Змеенышу.
5
Сквозняки гуляли по Восточным казематам. Шарили в заброшенных подвалах, куда не решались заглядывать самые отъявленные смельчаки-стражники; самовольно просачивались в камеры узников, мимоходом стряхивая со стен соленую росу-испарину; вихрем влетали в кабинеты начальства на верхнем ярусе, перебирали свитки с протоколами допросов, смеялись шелестящим присвистом над суетой людишек… Не скоро, ох, не скоро, никак не раньше правления под многозначительным девизом Эра Завершенного Преобразования, станут поговаривать, что и не сквозняки это вовсе, а неуспокоенные духи безвинно убиенных монахов-воителей, бритоголовых праведников, радетелей Поднебесной!
И впрямь: не те это сквозняки, чтоб отмахнуться походя! Не дворцовые лизоблюды, покорно плещущие шелковыми занавесями на забаву аристократам, не окраинные пройдохи, вынюхивающие сомнительный аромат темных делишек, не чинные дуновения храмов и пагод, колеблющие язычки свечей и оглаживающие жертвенные свитки. В казематах, пропахших кровью, прячущих по углам эхо истошных криков, такие гулены долго не уживаются – здесь место сырым, тяжелым, смрадным порывам, берущимся неизвестно откуда и исчезающим в никуда.
Положи на ладонь жизнь человеческую – сдует, швырнет в погреба да там и похоронит без перерождения!
Словно демоны тайком крадутся по Восточным казематам…
– А я тебе говорю – демоны! Крадущиеся демоны! Тамошние островитяне так их и называют! – на языке Ямато получается «ниндзя»! От слов «красться» и «демон»! Понял, дубина?!
И начальник караула, дородный плешивец с неуместно тоненьким голоском, довольно утер пот, свысока взирая на подчиненных.
Продемонстрировать свою ученость перед нижестоящими никогда не бывает лишним.
– А-а, лазутчики-пролазы! – презрительно осклабился один из стражников, молодой здоровяк с рябой физиономией. – Тоже мне, демоны! В любую дыру затычка, тащись, куда пошлют, – хоть у нас, хоть у варваров, хоть у этих… на островах Ямато в Восточном море! Гляди, братва, складно выходит: там Восточное Ямато, здесь – Восточные казематы!
И стражник плюнул на пол, желая подчеркнуть свое отношение к заморским шпионам.
– Вот уж чего не люблю, так это когда язык поперек ума суется, – начальник заговорил медленно и степенно, что предвещало грозу для осмелившихся поддержать рябого болтуна. – Ладно уж, поучу вас, безмозглых… Сошелся я тут на днях с одним монашком, из изменников – всего-то сутки с лишним и просидел, попутчик Будды, прежде чем повели его топором телегу рубить![63]
Начальник на миг расплылся в ухмылке – нечасто доводится вовремя блеснуть подслушанным изречением!
– Ну, да не в этом дело… Остановился я вечерком у его решетки, чтоб помочиться – не со зла, так, смеху ради, ну и приспичило опять же!.. Слово за слово, струя за струю – разговорились. Ночи в казематах длинные, я ему про жизнь караульную, про задержку жалованья, про жену-стерву; он мне – про то, как лет пятнадцать тому назад плавал по указу тайного наставника Чжана аж на самый остров Рюкю! С тамошними сянь-иноками[64]связи налаживать, привет от горы Сун ихним горам передать!
– Где еще и доведется с образованными людьми повстречаться! – льстиво бросил из угла Змееныш Цай. – Вот уж и вправду: только в казематах!
Начальник нахмурился, усмотрев в сказанном некий намек, но решил не связываться с новым палачом-любимчиком.
Ночевать Змееныш остался прямо здесь. Заплечных дел мастер, сопровождавший Цая в канцелярию, по дороге проникся расположением к умелому да удачливому собрату по ремеслу и до глубокой ночи провозился вместе с ним в пыточных каморках-чуланах – инструмент по руке подбирали. Заодно и поговорили о наболевшем: узники пошли то худосочные, на десятом батоге водой отливать приходится, то деревяшки бесчувственные, пили-строгай, а все без толку – ну а начальство торопит, покрикивает, жалованье урезать грозится… Тяжела ты, работенка заплечная!
И впрямь:
Не рубите, почтенные люди, сплеча,
Не спешите, друзья, осуждать палача:
Как подумаешь о недостатке деньжишек —
Руки так и спешат к рукояти меча!
Расположившись в караулке, Цай ковырялся в собранном мешке, лязгал, громыхал, временами извлекал на свет какую-нибудь хитромудрую железяку и покручивал в пальцах. В подобные моменты взглянувший на него солдат передергивался, как будто кислого хлебнул, и норовил мигом отвести взгляд.
