«В ЦК работать расхотелось», – говорит Яковлев. Попросится на учебу в Академию общественных наук. Предложат кафедру истории КПСС. Откажется. Пойдет на кафедру международного коммунистического и рабочего движения. После XX съезда работник ЦК Яковлев – свидетель реакции аппарата на доклад Хрущева, развенчивающий Сталина. Яковлев вспоминает: «Шушукались по углам, говорили: такой удар партия может и не пережить. Под партией аппарат имел в виду себя». То есть и в 56-м дело было не в Сталине. Развенчание Сталина – это удар по системе и по ее основе – партийно-силовой номенклатуре, которая хочет безнаказанно и обеспеченно оставаться у власти до конца жизни. Яковлев позже напишет: «Точно так же аппарат повел себя и в период перестройки».
Яковлев в своей жизни уже видел, как после XX съезда, после короткой хрущевской оттепели проходило тихое возвращение Сталина. Сам Яковлев к началу ресталинизации успел получить дополнительную антисталинскую прививку. Он увидел большой мир за пределами СССР. От Академии общественных наук он получил год стажировки в Соединенных Штатах, в Колумбийском университете. Такую учебу в СССР можно получить только по номенклатурной линии. Само собой, Яковлев напишет очерк под названием «10 рассказов об Америке», и в этом очерке будут обязательные классические слова:
«Когда вы идете по вечернему Нью-Йорку и смотрите на сверкающие огни рекламы, танцующие в каком-то исступлении свой дьявольский танец, на яркие витрины магазинов, на бесконечные вереницы машин, вас охватывает глубокое раздумье. Как же так, в богатейшей стране мира кто-то взял да и украл людское счастье?».
Несмотря на этот штамп, несмотря на забавные теперь рассказы о фильмах ужасов, о нудистах, о том, как американцы сетуют на отставание от СССР, у цэковского стажера Яковлева нет антиамериканизма, он свободен от этого комплекса советского руководства. Он учит язык, свободно работает в библиотеке с разной, ранее не виданной литературой. Ему довелось поездить по Америке, пожить в разных семьях. Потом напишет, что после дней, проведенных у фермера в Айове, «окончательно и на всю оставшуюся жизнь понял, что сталинская коллективизация была величайшим преступлением перед народом России, уничтожившим крестьянство. Фермер из Айовы работал с утра до вечера, но зато и жил хорошо».
Уже в Штатах понял, «насколько заранее агрессивно» он был настроен перед поездкой. «Дома при подготовке нас настолько пугали разными страхами, что хотелось остаться дома, – пишет Яковлев. – Уже в Штатах у меня создалось впечатление, что чиновники больше всего боялись, что мы останемся там, за рубежом, а им придется расставаться с карьерой».
Яковлев вернется из Америки в ЦК КПСС во второй половине правления Хрущева. Начнет работать в секторе газет. Он изнутри знает все властные разговоры о том, что пресса извращает факты, не показывает работу парторганизации, игнорирует достижения, увлекается недостатками. Потом напишет:
«Большевики душили печать всегда, начиная с Ленина».
Потом Яковлев станет завсектором радио и телевидения. Инициирует строительство нового, Останкинского телецентра. На самом деле мотив, по которому удалось пробить телецентр, чисто политический. Наверху смертельно боялись западного спутникового телевидения. Именно поэтому решили в первую очередь развивать собственное телевещание. То же самое с радио. Точнее, радио первично. В СССР население слушает западное радио. Вражеские голоса глушат, но, несмотря на треск, все слушают.
Яковлев говорит: «Руководство страны догадывалось, что свобода информации подорвет основания политической системы. Люди предпочитали слушать чужое радио, ибо наше гнало «сладкую жвачку» и «восторженную белиберду». Идеология тогда уже не работает, в нее никто не верит. Ни власть, ни население.
Яковлева включают в спецгруппу для подготовки докладов высшего руководства. Он вспоминает:
