…Рокби и не хочу изображать интерес к нему и его альбому. Зла я не держу и, как уже говорил, буду рад встрече, когда в моей жизни поубавится…
Страйк опять прервался. Пока он стоял над кастрюлей в клубах пара, мысли его блуждали вокруг умирающей Джоан, вокруг незакрытых дел в работе агентства и почему-то вокруг Робин.
…сложностей. С наилучшими пожеланиями, Корморан.
В тот вечер, умяв спагетти с банкой покупного соуса, Страйк заснул под перестук дождевых струй по шиферной крыше и увидел сон: как будто у них с Рокби разгорелся кулачный бой на палубе какой-то шхуны, но бортовая и килевая качка сбросила обоих в море.
Дождь не прекратился даже наутро, когда Страйк без десяти одиннадцать вышел из станции метро «Эрлз-Корт», где его должна была подхватить Робин, чтобы вместе ехать во дворец Хэмптон-Корт на встречу с Синтией Фиппс. Стоя под кирпичным козырьком у выхода со станции, Страйк с очередной сигаретой в зубах принялся читать с телефона новые мейлы: последние данные по мистеру Повторному от Барклая и по Жуку – от Морриса. Он почти закончил, когда раздался телефонный звонок. Это был Ал, и вместо того, чтобы направить звонок в голосовую почту, Страйк решил прекратить эту канитель раз и навсегда.
– Привет, брат, – сказал Ал. – Как дела?
– Бывало лучше, – ответил Страйк.
Он намеренно не ответил таким же вежливым вопросом.
– Послушай, – продолжил Ал, – мм… Мне только что позвонила Прю. Рассказала про твое сообщение. Дело в том, что у нас на эту субботу заказан фотограф, но если на фото не окажется тебя… вся соль-то в том, чтобы сделать наш общий групповой портрет. Первый раз в жизни.
– Ал, мне это неинтересно. – Страйку надоело изображать вежливость.
Последовало короткое молчание. Затем Ал сказал:
– Видишь ли, папа все время пытается достучаться…
– Так уж? – У Страйка злость вдруг прорвалась сквозь туман усталости, тревоги о Джоан и массы незначащих, по всей видимости, сведений, которые он нарыл по делу Бамборо и пытался удержать в голове, чтобы поделиться с Робин. – Когда же такое было? Когда он натравил на меня своих адвокатов, требуя денег, которые, на минуточку, по закону принадлежали мне?…
– Если ты говоришь о Питере Гиллеспи, папа не знал, как жестко тот тебя прессует, клянусь, не знал. Пит сейчас отошел от дел…
– Мне западло славить этот вшивый альбом, – отрезал Страйк. – Полный вперед, веселитесь без меня.
– Послушай, – не отступался Ал, – я не могу прямо сейчас объяснить… но если мы с тобой сможем пойти куда-нибудь выпить, я расскажу… есть причина, по которой мы хотим сделать это для него именно сейчас – организовать фотосессию и прием…
– Говорю же: нет, Ал.
– Ты до конца жизни собираешься посылать его на фиг, так, что ли?
– Кто посылает его на фиг? Я о нем прилюдно ни одного слова не сказал, в отличие от него самого, – он, йопта, в каждом интервью обо мне трендит…
– Он пытается исправить положение, а ты не можешь уступить ни на дюйм!
– На самом деле он пытается себя обелить, – резко заявил Страйк. – А если хочет заполучить рыцарское звание – пусть налоги заплатит, так и передай. Я ему не козел отпущения.
Он повесил трубку, разозлившись больше, чем ожидал, и сердце его заколотилось под пальто с такой силой, что ему стало не по себе. После того как он щелчком выбросил сигаретный окурок на дорогу, его мысли неотвратимо потянулись к Джоан, которая прячет под косынкой безволосую голову, и к Теду, чьи слезы капают в чашку чая. Почему, думал он в сердцах, не может так быть, чтобы при смерти лежал Рокби, а тетушка, здоровая и счастливая, в полной уверенности, что доживет до следующего дня рождения, гуляла бы по Сент-Мозу, болтала с друзьями, с которыми не расставалась всю жизнь, планировала ужины для Теда, по телефону доставала Страйка, чтобы поскорее приехал?
