Недаром же Мур рисовал именно карикатуры. Его “последовательность и упорство в карикатуре” ставили в тупик столичных педагогов. Даже забросив занятия графикой и живописью, он интересовался этим жанром. Ходил на “прекрасную выставку карикатур” в зале Московского Союза художников на Кузнецком Мосту, сам рисовал карикатуры – и не только на европейских политиков. У него много жанровых сценок, портретов неизвестных людей (Мур редко давал названия рисункам). Они по-своему остроумны и оригинальны, но, по законам жанра, гротескны, подчеркивают уродство персонажей.
ИЗ ПИСЬМА САМУИЛА ГУРЕВИЧА АРИАДНЕ ЭФРОН, 22 ноября 1942 года: Сейчас повесил на стену несколько рисунков Мурзила. Коллекция дегенератов, некоторые в краске.936
При взгляде на человека Мур прежде всего находил недостатки. И чаще недооценивал людей. Не прощал им слабости. Не искал у них особых достоинств: “…я не люблю людей, – признавался Мур. – 99 % людей мне представляются чудовищными существами, это какие-то наросты, раны. Они мне противны. Я всегда в них, в их мнениях, в их манере выражаться распознаю какой-нибудь недостаток или тик, которые мне представляются уродливыми и доминирующими в личности их обладателей”.937
Он не жалел ни взрослых, ни сверстников, ни знакомых Цветаевой, ни своих знакомых, ни даже родственников. Сколько раз находил он приют у тети Лили – Елизаветы Яковлевны Эфрон. И в ноябре 1939-го – после бегства из Болшево. И в сентябре 1940-го, во время поисков квартиры. И осенью 1941-го, когда вернется из Чистополя, и позже, осенью 1943-го, когда вернется из Ташкента. Тетя Лиля “очень сердечный, настоящий человек. Но слишком властна и взбалмошна, да и не бог весть как умна”938, – писал он Але. “Лиля и Вера (мои тетки) отличаются добротой и некоторой долью (так в тексте. – С.Б.) глупости”, – записал он еще летом 1940-го.
Мур ценил знакомство с Анатолием Тарасенковым, но смотрел на литературоведа свысока: “…культурный, симпатичный, довольно умный (но не слишком)”.
“Вчера был поэт Крученых. Мне он не понравился – противный тип”939, – мимоходом замечает Мур после знакомства с живой легендой русского футуризма.
Жена литературоведа Бориса Песиса, по словам Мура, “глуповатая и похожая на «Donald Duck»”.940 Женой Бориса Ароновича была переводчица Надежда Михайловна Жаркова. Многие русские читатели знают бальзаковского “Полковника Шабера”, “Чуму” Альбера Камю, “Нану” Эмиля Золя, “Девяносто третий год” Виктора Гюго именно в ее переводах.
Муру нравится общество писателей, но и там он находит “тупоголового Гроссмана”941. Это, очевидно, Леонид Петрович Гроссман, литературовед; как раз в 1940 году он защитит кандидатскую диссертацию, причем столь блестяще, что по итогам защиты ему присвоят степень не кандидата, а сразу доктора филологических наук. В послевоенные годы напишет для серии ЖЗЛ книги о Пушкине и Достоевском.
Несчастный поэт Владимир Пяст, друг Блока, осколок Серебряного века, вызвал у Мура омерзение: “…странный субъект болезненно-эпилептического вида с собачьими глазами и страдающий определенной одышкой и грузно-неповоротливым телом, равно как и узкой головой с высоко-желтовато-морщинистым лбом”.942
Даже Борис Пастернак, которого Мур вслед за матерью превозносит, все-таки “человек чрезвычайно непрактичный”. Мур не преминул и на этом “солнце” найти пятно.
ИЗ ДНЕВНИКА ГЕОРГИЙ ЭФРОНА, 6 октября 1940 года:
Хочется радости, веселья, умной и красивой молодежи – а подают неплохих, но скучноватых Вильмонтов и страшно глупую чету полуюных Тарасенковых!
Недаром Мур со временем полюбит Достоевского. Так и вспоминаются слова Фомы Фомича из “Села Степанчикова”: “Я кричу: дайте мне человека, чтоб я мог любить его, а мне суют Фалалея!” Но герой Достоевского намеренно паясничает, а Мур пишет: “Я жажду гармонии”. Однако вместо гармонии он видит только материал для карикатур. Советская молодежь, на взгляд Мура, груба, невежественна и с пренебрежением относится ко всему, что выходит за пределы круга ее интересов. Старшее поколение – ничуть не лучше: “Молодежь просто уродлива. А «умудренные годами» – большей частью крайне пресны, выжаты словно лимоны”.943
