Прелюдия
В тот вечер — вечер, когда над городом повисла невыносимая жара и не полегчало даже после грозы, — попугаи говорили на своем родном языке, который для людей остается непонятным. Их пылкая болтовня перебрасывала звуковые мостики с ветки на ветку, развешивала лианы между деревьями, превращая эту круглую площадь в настоящие джунгли, соединяла массивное гнездо, владельцами которого были попугаи ара, с огромной лодкой, свитой из веточек, где устроилось сразу несколько семейств зеленых попугайчиков. И от их гвалта в голове у людей становилось еще больше тумана.
Мы заставляем попугаев говорить то, что хочется нам, но попугаи все равно говорят, что хотят сами. Что же стремится нам объяснить попугай, когда разговаривает? И что выражает его молчание?
Когда мы заключаем попугаев в клетку цивилизации, они становятся чем-то вроде обезьянок в области звуков, в свою очередь обезьяны — это попугаи от акробатики.
Но хватит уже смотреть на них человеческими глазами.
Они курлычут, клекочут и квохчут, потом внезапно на минуту смолкают. И снова воцаряется гвалт, в котором то тут, то там слышатся обрывки французского, португальского, итальянского. Может, это просто отголоски наших фраз, которые они повторяют не задумываясь? Или, наоборот, у них выдающиеся способности? Из этих безукоризненных лингвистов с тонким слухом вышли бы отличные двойные агенты, ведь они способны пользоваться и человеческим языком, и птичьим. Почему мы так уверены, что мы умнее их, — мы, двуногие, у которых нет ни перьев, ни двуязычия, как у них?
Когда они стрекочут на французском, они адресуются исключительно к людям или болтают между собой? А может, они за нами подсматривают, а потом выдают наши тайны, критикуют наши поступки, как настоящие бульварные сплетники, дурные языки, брызжущие ядовитой слюной…
Чем чаще приходишь на площадь Ареццо, тем больше убеждаешься, что с ней связана какая-то тайна. Само название этой площади уже необычно: ее назвали в честь бенедиктинского монаха Гвидо из Ареццо, который придумал систему нотной записи, чтобы покончить с неоднозначностью изустной передачи музыкальных произведений. «Исполняющий то, чего не понимает, просто глуп», — говорил он. Гвидо из Ареццо положил конец попугайству в музыке. Просто повторять — недостаточно, нужно покончить с имитацией и научиться анализировать, фиксировать, записывать. На рубеже первого тысячелетия нашей эры он дал нотам названия: ут, ре, ми, фа, соль, ля…[4]
По какой иронии судьбы попугаи решили обосноваться именно на площади его имени?
В ту ночь людей здесь было не меньше, чем пернатых. Атмосфера накалилась до предела. Все чувствовали: что-то должно произойти.
«Но вот что? — выкрикивал серый габонский попугайчик. — Но вот что?»
1
Едва услышав крики, Диана догадалась, что это не шутка. Вокруг нее, за деревьями и лужайками, шумел город, мерцая тем переливчатым гулом, который его обитатели принимают за тишину. Однако из темного парка неслись крики о помощи.
В темноте было ничего не разглядеть, бегать в сапогах с высокими каблуками оказалось неудобно, и сама поляна вовсю ей мешала: под ноги подворачивались пни, кочки и коряги, но она все-таки добежала до места, откуда доносились крики.
Под каштанами она увидела три темные тени, сгрудившиеся над распростертой на земле девушкой. Жертва отбивалась изо всех сил, что еще больше распаляло мужчин, захмелевших от ударов и ловивших свой звериный кайф. Один удерживал ее голову, пытаясь заткнуть ей рот рукой, а она вырывалась как могла. Это была схватка. В воздухе повис аромат крови и секса. Диана быстро оценила, что опасность нешуточная. Если уж начали так, то, скорее всего, пойдут на все. Насильники явно не собирались отступаться, и схватка могла закончиться смертью.
Не раздумывая, она бросилась к ним. Только тот, что держал голову, успел заметить, как она подбежала, но и он не успел ничего предпринять, а Диана уже изо всех сил пнула двух других по затылку. Они отлетели в сторону, ошарашенные, корчась от боли: Диана еще поддала им, метя в интимные места. Они взвыли и со стонами покатились по траве.
