Я имени его ещё не знаю даже.Ведь для меня оно теперь Иуды гаже.И пусть всегда живёт без имени в стихах.И мается и кается в своих грехах!Сидевший вплотную Владимир Васильевич на этот раз всё хорошо слышал, и прокомментировал:
– «Да, здорово! Зло!».
Платону пришлось давать разъяснения:
– «Если бы этот Лымин – педерёк с ноготок, обозвал меня где-нибудь в другом месте, а не в больнице, например на улице, да ещё без свидетелей, то я бы отвесил ему такую пощёчину, от которой бы он уже валялся в нокдауне! Но, скорее всего, я поберёг бы больную ладонь, и одним ударом ноги футболиста вышиб из него аденому вместе с простатой!».
– «Ха-ха-ха! Ха-ха! Ха-ха!» – закатился Василич.
– «Ну, ты даёшь!» – добавил он после смеха.
У него вообще в этот вечер, после свидания с женой и сыном, было хорошее настроение. Только вот взрослый внук его не нашёл времени, чтобы навестить деда перед операцией.
В ночь перед выпиской Платону что-то не спалось, хотя в голову ничего особенного и не лезло. Видимо ещё сказывались последствия перенесённого наркоза.
Да и расслабленный уколом Василич в этот раз храпел без перерыва, даже не прореагировав на коронный Платоновский горловой куриный смех и посвистывания. За окном лил дождь, и его телу уже было не так комфортно и уютно, как ранее.
Видимо его организм уже перестраивался на домашний режим сна с двух часов ночи, а не с десяти вечера, как в больнице. И всё, что ему удалось за ночь, так это сочинить лишь одно четверостишие, которое он на всякий случай сразу же и записал:
Дождь за окном, ночь в надире, не спится.
Храп у стены, но слипаются крепче ресницы.
Дрёма берёт своё долгое, сонное бремя.
Мысли уходят в подушку под смятую щёку и темя.
Наступил понедельник, 23 ноября, а для Платона утро выписного дня. Для Владимира Васильевича же Гаврилина – операционное утро.
А операции здесь шли потоком. На понедельник, например, запланировали целых семь!
Как Платон и предполагал того повезли первым.
Ожидая около кабинета Максима Борисовича, он услышал его приказ медсёстрам:
– «Давайте Гаврилина!».
– «Первый, пошёл!» – вдруг с радостным злорадством проснулся позже всех от наркоза рогатый.
Тьфу, ты! – мысленно перебил того Платон.
Он успел переговорить с главным, получив от него рекомендации на продолжение лечения, в свою очередь, обрадовав того:
– «Мне у Вас так понравилось!».
– «Ну, так!» – гордо кивнул головой Зингеренко.
Не успел Платон отойти от кабинета, как по коридору загрохотала карета Василича.
– «Василич! Успеха тебе!» – успел он попрощаться с коллегой, сжав в полусогнутой руке подзабытый ныне кулак «Рот фронта».
– «Да, уж!» – согласилась с ним, вёзшая в этот раз коренной, всё та же красавица Ольга.
Затем Платон дождался своей очереди к Марии Ивановне. Та поменяла повязку, на этот раз, пройдясь по головке и брустверу чем-то не жгучим, и дала свои рекомендации, отменив врачебную зелёнку:
– «Будете утром и на ночь опускать своё хозяйство в баночку с раствором марганцовки, только не крепким, малинового цвета. И всё!».
