Из пелены белой И смертного ужаса солнца Выходим мы, мрачные тени, От которых не скрыться. Из пелены белой И хриплого воя ветра Выходим мы, темные духи, От которых не скрыться. Из пелены белой И суетной бахромы снега Выходим мы, волки меча, От которых не скрыться.
Марш дшеков Пятнадцать шагов, не больше. Между императором и рабом. Летерийские ковры, трофеи набега столетней давности, на которых протоптаны тропы. Выцветший узор повествует об извилистых дорогах к славе, коронации королей, награждении поборников… История, по которой в мелочных заботах равнодушно ступают эдур.
Удинаас не приписывал важности мелочам. Он погрузился в свое особое состояние – сосредоточенный неподвижный взгляд, холодная гладь ума, на которой не заметно ни малейшей ряби.
Так безопаснее. Так он мог стоять здесь, на равном расстоянии между факелами, и, не освещенный ни одним из них, молча наблюдать, как Рулад сбрасывает медвежью шкуру перед молодой женой.
Разреши он себе чувствовать, он бы, наверное, позабавился, глядя, как отскакивают с члена императора золотые монеты. Одна, две, еще две, четыре – желание Рулада становилось все очевиднее. Монеты с глухим стуком падали на ковер, подпрыгивали и катились. Он бы, наверное, ужаснулся взгляду воспаленных глаз императора, когда тот протянул руку, подзывая Майен. Волны сочувствия к несчастной девушке могли всколыхнуться. В теории.
Раб сохранял внутреннюю и внешнюю неподвижность и не оценивал разыгрывавшуюся перед ним чудовищную и одновременно комичную сцену.
Сначала ее самообладанию можно было только дивиться. Император взял ее за руку, притянул к себе.
– Майен! – В надтреснутом голосе звучала не нежность, а обыкновенная похоть. – Сказать ли, как я мечтал об этом мгновении?
– Ты обнаруживал свои желания и раньше, Рулад…
– Да, зови меня Рулад, как прежде. Между нами ничего не изменилось.
– Я твоя императрица.
– Моя жена.
– Мы не можем делать вид, будто все по-прежнему.
– Я все тот же, Майен, я тебе докажу. – Рулад неуклюже, как ребенок, заключил ее в золотые объятья. – Не думай о Фире. Ты его дар мне, знак его преданности. Он поступил, как должно брату.
– Я была обручена…
– А я император и могу нарушать правила! Прошлое сошло в могилу, Майен, а будущее кую я! И ты рядом со мной. Я видел, как ты день за днем на меня смотришь, видел огонь в твоих глазах. О, мы оба знали, что ты достанешься Фиру! Что мы могли поделать? Но я все изменил. – Он отступил на шаг, не выпуская ее руки. – Майен, жена моя…
Проза жизни. Неловкость неопытных рук. Мгновения, мгновения. Вместо романтических грез – борьба с досадными помехами. Одежду снять непросто, если только она специально для этого не шилась. А эта – не шилась. Пассивность Майен делала его манипуляции еще более неуверенными, уничтожая последний намек на эротичность.
Удинаас видел, что его вожделение слабеет. Разумеется, оно еще всколыхнется. Рулад молод. Чувства предмета страсти не имеют значения. А Майен теперь именно предмет, добыча.
Император и сам почувствовал невозможность гармонии.
– Я видел по твоим глазам, что ты меня желала. И теперь, Майен, никто не встанет между нами.
Встанет, Рулад. Тем более что теперь ты носишь свое внутреннее уродство еще и снаружи. Вот он, рок. Летерийское золото подчиняется естественному инстинкту и насилует тисте эдур. Ха…
Похоть императора воспрянула. Он убедил себя собственной речью.
Потянул Майен к узкой кровати Ханнана Мосага у дальней стены. Лечь здесь двоим не было возможности, но Руладу это нисколько не помешало. Он бросил жену на спину. Секунду на нее глядел…
– Нет, я тебя раздавлю. Вставай, любовь моя. Ты сядешь сверху. Я подарю тебе детей, обещаю. Много детей, которых ты будешь обожать. Наследников, много наследников…
Трюк, чтобы разбудить инстинкты. Обещание будущего искупления. Причина терпеть пытку.
Рулад устроился на кровати.
Майен, расставив ноги, опустилась на крестообразное золотое тело.
Совокупление. Бренные игры. Человеческая жизнь, где десятилетия сжались в мгновения. Пробуждение, наслаждение обостренных чувств, краткий миг, приводящий к продолжению рода, истощение и смерть. Рулад был молод и кончил быстро. Не смог потешить гордость.
