Глава XXIV. Игра разума
Брик собрал со стола карты. Была его очередь сдавать.
В дурачка они рубиться не стали, играли в преферанс. Шкловский глянул в листок с пулей — записью игры — и поцокал языком по поводу незавидного результата Северянина.
— Пуля — дура, вист — молодец… Повезло тебе, что Вовки нет, а то без штанов остался бы!
Это верно, играл Маяковский очень азартно и норовил сокрушить противника. Перед игрой всегда оговаривал принцип сухого чистогана: тот, у кого кончаются деньги, выходит из игры без долгов. То есть проигравший должен расплатиться немедленно. Одни приписывали такой принцип жадности, другие — бессмысленной жёсткости.
— Может, чаю? — предложила Эльза. Она прибрала на кухне и вернулась в комнату.
— Эличка, чай — в партер! — привычно ответил Игорь, посмешив мужчин, и разлил вино по бокалам.
Присказка о чае, как и об одиннадцатой версте, сложилась благодаря талантливым алкоголикам. Костя Фофанов-младший писал стихи под псевдонимом Олимпов. Ваня Игнатьев тоже был поэтом и завсегдатаем «Бродячей собаки». Они дружили с Северянином, и как-то втроём за бутылочкой выдумали эго-футуризм — в отличие от кубо-футуризма Давида Бурлюка.
Девиз — Мысль до безумия! Безумие индивидуально! — забавлял эго-футуристов до женитьбы Игнатьева в январе четырнадцатого года. На второй день свадебной гулянки он зарезался бритвой.
Индивидуальное безумие Фофанова-Олимпова выглядело менее опасным. Он любил прихлёбывать чай из стакана в паузах между стихами, когда читал со сцены, и однажды широким театральным жестом вдруг выплеснул на слушателей остатки заварки с ложечкой и лимоном. Случился скандал, дворнику пришлось высвистывать городового, и Костю забрали в участок. После этого фраза про чай в партер стала знаковой.
Преферанс в отсутствие Маяковского тянулся вяло. Брик со Шкловским заказывали верные контракты; Северянин ремизился по собственной оплошности, просев на несколько рублей при десятикопеечном висте.
— Не люблю я преферанса, — наконец забрюзжал он и налёг на остатки вина.
Осип хмыкнул:
— Ваша фамилия Достоевскый?
— Фёдор Михалыч преферанс презирал потому, что крупно выиграть нельзя, — заметил Виктор и повторил: — Повезло, что Вовки нет. Крупно, не крупно, а раздел бы тебя наверняка!
— Ничего, — отмахнулся Игорь. — Покуда публика книги покупает и на концерты мои ходит, Маяковский не страшен.
Эльза снова устроилась на диване, поджав ноги.
— Это ненадолго, — сказала она. — Скоро все читать перестанут и будут в кинематограф ходить. Фильму смотреть недорого и легко. Даже грамоте учиться не надо.
— Как это можно сравнивать?! — возмутился Северянин. — Одно дело — какая-то фильма, за пару дней снятая, и другое — книга.
— Книга книге рознь, — рассудительно заметил Брик. — Я, если позволишь, в издательском деле немного смыслю. Что публика лучше всего покупает?
В голосе Шкловского звучало презрение.
— Пинкертоновщину. Детективчики всякие и прочий мусор.
— Мусор, может, и мусор. Только у приличной книги какой тираж? Тысяча, две, от силы три, а у этого мусора — тридцать тысяч, пятьдесят… Случается, и до ста доходит!
Северянин продолжал возмущаться:
— Ну и что? Это же не литература, а порнография!
— Не скажи! Порнография стоит рубль, и её поискать надо. А детектив — семь копеек в любом газетном киоске. Каждый купить может, даже ребёнок. Помню, Розанов рассказывал, как однажды у детей на даче отнял книжонку про сыщиков. Вредно, мол, такое читать! Потом поехал домой — и в поезде раскрыл грешным делом. Говорит, не заметил, как от Сиверской до Питера добрался! А это часа три езды, между прочим… Теперь вот краснеет, но тайком покупает и читает иной раз ночь напролёт. Сам Василий Розанов, не кто-нибудь!
