Тут Убрициус молвил: «Нет уж для честной работы никакого места в городе Риме, воздаяния нет за труды, те же деньги, что нынче меньше вчерашних, больше, чем будут завтра».
Децим Юний ЮвеналВ бывшей оптике уже разевали свои ширпотребные ртищи пластиковые копии античной маски под средневековым названием «уста истины». Повсюду валялись брелки с видами Колизея и купола Петра, висели кухонные фартуки с изображением мраморных и натуральных членов в ненатуральную величину. Таинство секса, как любое другое таинство, уже давно поступило в продажу. Здесь нашими хэ и пэ уже никого нельзя было смутить. «Каццо-фика, фика-каццо», – чем меньше поражали эти слова и их изображения, – тем более пресным становилось все с ними связанное. Книги Аретино, Баффо, Белли и других матерщинников уже сто лет как свободно продавались в достойных изданиях. Только в моем дальнем мире еще существовала святость обсценной лексики, и ее заменяли звездочками на письме, а барышни затыкали ушки. Как трогательно, как патриархально! И слава богу, что запрещали, потому что и на этом ките мата крепилась современная русская литература, увы, в данном случае труднопереводимая на другие языки. Мат был национален и неуловим, как русская душа.
Придумав, что мне нужно найти какую-то особую марку очков, которую я однажды видела в исчезнувшей оптике, и получив номер телефона ее хозяина от хозяина новой сувенирной лавки, я попросила у Вала мобильный, так как мой к тому времени впал в летаргический сон, но с удивлением узнала, что он душевно расположен только к общественному телефону. С трудом найдя кабинку, мы убедились, что хозяин оптики по имени Джиджи – тертый калач: никакого Кармине он не знает, никакого Диего в глаза не видывал, – и Джиджи повесил трубку.
Теперь последняя надежда на встречу поддерживалась нашим дежурством у дверей ресторанчика, в который, по уверению Диего, Джиджи регулярно захаживал. Уже в двенадцать мы заняли стратегическую позицию, налепив на задние боковые стекла газету с проделанными в ней двумя дырочками. Диего был приставлен к вахте, а мы, любовная парочка тайных агентов, неустанно поглядывали то на мальчика, то на вход в ресторан.
Избитый транс из того дождливого октябрьского вечера, промелькнувший на дороге и сгинувший, казалось бы, навсегда, продолжал, сам того не зная, затягивать меня в пространство некоего детектива, в котором, несмотря на электризующее и все психоделически трансформирующее присутствие Вала, я пока так и не смогла найти себе уютный уголок.
Мы были порядком измотаны видом заходящих и выходящих из ресторана, откуда при каждом открывании дверей доносились будоражащие запахи. Было уже половина второго, когда Диего, наконец, воскликнул: «Вот!» – ринувшись вослед крупному господину.
Однако Вал, припарковав машину неподалеку и дав мне ключи, велел нам после выгула своего ирландца оставаться внутри, пока он не вернется.
– Если нужно, тут – на кусок пиццы, – протянул он мне десять евро, готовясь выскочить из машины.
Как и Катюша, я отстранила их. Вот еще.
Мы потоптались с песиком вокруг, а Диего, не могший надышаться на Вала, купил для него на свои (которые предыдущей ночью получил от Вала) кусок Маргариты. Однако припорхавший через час наш голубок как-то потяжелел. Только что, довольно заявил наглец, он умял пасту с фасолью.
И явно пропустил несколько стаканчиков, – набрала я воздух для того, чтобы раскудахтаться или хотя бы побурчать: «Ну и ну, ребенок голодный, а он, ну и питух, ну и петух, куд-куда, кудахтах-тах-тах», но Вал, к моему изумлению, просто сказал:
– Едем к этому чертовому Кармине. Он должен быть сейчас дома. Может, там заодно съедите что-нибудь получше.
Кармине обитал в чудесном городке с видом на горы и озеро, в котором, как я узнала из мемориальной доски на одном доме, когда-то умер Карл Брюллов. В самом деле, крыльцо сутенера Лавинии напоминало картину Итальянский полдень. Мелькнувшая в глубине двора полная белолицая брюнетка была, может быть, даже его дочерью. Кто знает, Кармине мог быть одновременно и примерным семьянином.
– А вот теперь ты нужен, и еще как, – и Вал выпустил Диего из машины. – Если хочешь, пойдем с нами, – позвал он меня, выводя заодно ирландца.
Даже не спросив, кто там, Кармине открыл нам вместе с подоспевшей женщиной. Однако, увидев мальчишку, он побелел и, с трудом улыбнувшись, объяснил, что это, мол, дорогая, по поводу, ну, помнишь, я тебе говорил.
– А, по поводу масла? – вспомнила она.
– Вот-вот, – и Кармине, на ходу набрасывая пиджак, стремительно выскочил на улицу.
– Я ничего не знаю, я тут ни при чем, – сразу сказал он. Усики на его восковом лице казались начищенными ваксой.
– А про что ты, собственно? – делано удивился Вал. – О чем ты не знаешь?
– Вообще ни про что, я никому не причинил зла. Как вы можете врываться… – У изящного Кармине, оказывается, тоже были припасены свои боеголовки.
Но Вал оказался куда великолепнее! Наконец-то я могла начать гордиться своим выбором или, скорее, наконец-то сделать его. Всю дорогу сюда я пыталась разгадать, как же Вал смог выманить адрес Кармине у неразговорчивого Джиджи, и уже полдня, как моя одержимость им из неожиданного удара пыльным мешком по башке превращалась во что-то осмысленное. Как известно, совсем не нужно понимать объект влюбленности, но даже самый нелепый поступок хочется себе объяснить, и слепое притяжение иногда подменяется идеей выбора или судьбы. Как раз в этот момент влюбленность начинает спадать или перерождаться, сменяется жанр. Кстати о нем: в самой лучшей традиции bullo romano, римского бузилы, – героя множества старинных городских песен, стихов и статей криминальной хроники, мой герой пронзал Кармине своим языком.
– Ох, вижу, что тебя нужно проучить, господин Кармине. Благодари Бога или дьявола, если я тебе не выпущу сейчас потроха и не спущу тебя с этого обрыва! Зависит от тебя, Кармине, хотя правильней было бы назвать тебя куском говна, псом или червяком, сможешь ли ты и дальше облизывать своих хозяев и рыхлить почву!
– Я позову полицию, как вы можете, да еще и при мальчике?! Диего, дружок, как дела? Все в порядке? Тебе что-то нужно? Ты же знаешь, я всегда к твоим услугам, – Кармине был прекраснодушен и высокопарен, как юный семинарист.
– Полицию? Зови, отлично! Носить апельсины и сигареты в приемные дни я тебе не буду. А мальчика, кажется, раньше ты, червяк, совсем не стеснялся.
На мгновение мне даже показалось, что оба они, заложив руки за полы пиджаков, нащупывали в карманах по рукоятке и что er fattaccio[100] неизбежен. Вообще-то все это было не так и смешно, как мне казалось. В любой момент этот тип мог позвать кого-нибудь на помощь. Но Вал явно умел блефовать и обладал тем драйвом безумного, который обычно повергает противника в полное замешательство. Неожиданно для меня последовавшая разрядка, однако, была вовсе не смертельной. Романтические времена головорезов явно остались в прошлом: Кармине пригласил нас в бар.
