Очень высокая художественная культура, цельность и органичность, – 15 мая записывает в дневник Сергей Владимиров. – Сейчас все это – как воспоминание (печальное, ушедшее) – вся эта жизнь, о которой он поет. И как воспоминание она не кажется такой искусственной. Всё, всё в прошлом. Не допел программы, очень устал. Старое, бабье лицо. На аплодисменты радостные глаза, пожимал руки (С. Владимиров. С. 118–119).
В ленинградской газете «Смена» подборка стихотворений участников литературного объединения Горного института с предисловием Глеба Семенова. Здесь Владимир Британишский, Леонид Агеев, Нина Королева, Александр Городницкий, Глеб Горбовский, Олег Тарутин. Большинство авторов печатаются впервые. Здесь же дебютное стихотворение Александра Кушнера «Почтовый ящик».
Сейчас это трудно представить, но около театра стоял кордон конной милиции. Обычно мы говорим о ней в переносном смысле, а тут это действительно был единственно возможный способ поддержания порядка «на подступах» к театру.
Пьеса показывала реалии окружающей нас жизни – времени освобождения от кошмара культа личности, она повествовала о неумирающем, как крошка Цахес, Иване Ивановиче, иными словами, о стойкой тени партбюрократии, тени, способной обрести плоть даже в чистой по природе душе человека, которому поручили в Стране Советов управлять каким-либо, даже самым малым человеческим социумом. Иван Иванович перерождался из хорошего человека в чудовищно раздувшуюся, набрякшую от сознания собственного «авторитета» бюрократическую машину.
Главную роль в этом спектакле блистательно играл Борис Тенин. Зрители были в восторге. Как говорят в таких случаях, они «висели на люстрах». Иногда действие прерывалось аплодисментами, которые длились минут пять (Г. Менглет. С. 283, 284).
Несмотря на успех, после пяти премьерных показов спектакль по указанию министра культуры СССР Е. А. Фурцевой был запрещен.
Причина: и в пьесе, и в спектакле «по-прежнему сохраняется нарочитая, крикливая критика наших недостатков, связанных с последствиями культа личности», – докладывает заведующий Отделом науки, школ и культуры ЦК КПСС по РСФСР Н. Д. Казьмин, находя «нежелательным показ спектакля „А был ли Иван Иванович?“ в том виде, как он поставлен Московским театром Сатиры» (Аппарат ЦК КПСС и культура. 1953–1957. С. 659, 660).
13 мая. В ЦК КПСС совещание писателей, на котором Н. С. Хрущев публично откликнулся на роман Владимира Дудинцева «Не хлебом единым»:
Вот здесь говорят – можно ли критиковать, вскрывать недостатки, никто из вас не вскрывал еще. Дудинцев – это цыпленок, ему ли вскрывать недостатки партии, которые сам ЦК вскрывает? Он их не понимает (Никита Сергеевич Хрущев. Два цвета времени. С. 455).
Он, – вспоминает о речи Хрущева Вениамин Каверин, – говорил два часа. Пересказать его речь невозможно. Она была похожа на обваливающееся здание. Между бесформенными кусками, летящими куда придется, не было никакой связи. Начал он с заявления, что нас много, а он один. Мы написали много книг, но он их не читал, потому что, «если бы он стал их читать, его бы выгнали из Центрального Комитета». Потом в середину его речи ворвалась какая-то женщина «нерусской национальности», которая когда-то обманула его в Киеве. За женщиной последовал главный выпад против Венгрии с упоминанием о том, что он приказал Жукову покончить с мятежниками в три дня, а Жуков покончил в два. Вот здесь, кажется, он и перешел к «кружку Петефи», подражая которому некоторые писатели попытались «подбить ноги» советской литературе. Кажется, он не назвал «Литературную Москву»262, но совершенно ясно было, что речь идет именно о ней. Тут же досталось и всему Союзу писателей в целом.
Как ни бессвязна была речь Хрущева, смысл ее был совершенно ясен. «Они хотели устроить у нас „кружок Петефи“, и совершенно правильно, по‐государственному, поступили те, кто ударил их по рукам». Это было подхвачено, это передавалось из уст в уста. Именно это софроновская команда положила в основу клеветнического утверждения, что мы хотели организовать какой-то «параллельный центр» в литературе. Пахло арестами, тем более что Хрущев в своей речи сказал, что «мятежа в Венгрии не было бы, если бы своевременно посадили двух-трех горлопанов» (В. Каверин. Эпилог. С. 371, 372).
