Мы ловим каждый звук в пространствах опустелых, Мы слышим: бродит дух в таинственных пределах, И темнота дрожит;
Порой в плену ночей, в унылой мгле бездонной, Нам видится: огнем зловещим озаренный, Вход в вечность приоткрыт[165].
С того дня прошло больше года, и обитатели «Марин-Террас» не переставали общаться с призраками. Госпожа Гюго без труда поверила в них. «Ведь я издавна разговариваю с душами усопших, – признавалась она. – Вертящиеся столики подтвердили, что я не заблуждаюсь». Вечерами на спиритических сеансах, кроме членов семьи, присутствовали и изгнанники: генерал Ле Фло, горбатый Энне де Кеслер, венгр Телеки. Целая вереница духов отвечала на вопросы: Мольер, Шекспир, Анакреон, Данте, Расин, Марат, Шарлотта Корде, Латюд, Магомет, Иисус Христос, Платон, Исайя… А за ними и животные: лев Андрокла, голубка Ноева ковчега, Валаамова ослица… Безымянные призраки: Дух Гробницы, Белая Дама… Отвлеченные образы: Роман, Драма, Критика, Идея. Призраки писателей. Многие из них говорили стихами, и странное дело, стихами, как будто бы написанными Виктором Гюго. Сверхъестественных явлений на «Марин-Террас» становилось все больше. Однажды Белая Дама обещала явиться перед домом в три часа ночи. Все боялись выйти, а в три часа действительно раздался звонок. Кто же мог звонить, кроме призрака? Возвратившись как-то ночью, Шарль и Франсуа-Виктор обнаружили свет в зале, но зал был пуст, и в нем не было никакого источника света. Были слышны пронзительные, душераздирающие вопли. Теперь даже сам Гюго вопрошал духов, Шарль вместе с матерью сидел за столом, а Деде вела запись.
– Ты знаешь, – с самым серьезным видом обращался Гюго к духу Эсхила, – что ты разговариваешь с людьми, которых влечет мир таинственного?
Эсхил изъяснялся великолепными стихами самого Гюго. У Мольера Гюго спросил:
Не обменялись ли с царями вы судьбою? Лакея не обрел ты в Солнце-короле? Не служит ли Франциск шутом у Трибуле, А Крез – Эзоповым слугою?
Но ответил не Мольер, а Призрак Гробницы:
Шутом у Трибуле служить Франциск не будет, Господь не признает таких суровых мер, И ад на маскарад паяцев не осудит, Где им возмездием грозил бы костюмер[166].
Таким образом, духи обладали талантом, а иногда и разумом. Но это был всегда талант и разум Виктора Гюго. Как же можно это объяснить? По-видимому, Шарль был замечательным медиумом, который передавал мысли своего отца и Огюста Вакери – поэтов и импровизаторов. Единообразие стиля не может вызвать удивления, так как Вакери бессознательно подражал своему учителю. У Гюго Андре Шенье говорил, как Эрнани, а Дух Критики рассуждал как сам Гюго. Поразительным является то, что поэт даже не подозревал, что все это исходит от него. В свои книги он не включил ни одного стихотворения, созданного им во время этих сеансов. Он не замечает, что достаточно было появиться на сеансах молодому английскому офицеру Элберту Пинсону, чтобы Байрон заговорил на английском языке. Он также не замечает и того, что лишь в присутствии лейтенанта Пинсона грустная Деде оживлялась.
