Иногда мне хочется просто успокоиться, остановить этот бег неведомо за чем. Вернуться к тому, что у нас было раньше, быть с тобой и ни о чем не думать. Неужели я этого не заслужил? Но если я остановлюсь и все брошу, нам с тобой негде будет провести счастливый остаток наших жизней. Прости меня, мне снова нужно идти.
Человек в маске, голосовое сообщение– Я не хочу думать об этом.
– А надо бы. Иначе вместе мы пробудем недолго. Нет, знаешь, героические концовки очень даже ничего, но пусть они лучше остаются в книгах и фильмах, ладно?
– Окей, я немного не так сказал – я не хочу думать об этом прямо сейчас. Потому что прямо сейчас я могу думать только о тебе.
– Хватит смущать, Петрарка.
– Эй, поаккуратнее со сравнениями, леди! Петрарка, быть может, и умел выражаться изящнее, но во всем остальном я превзошел этого неудачника.
– Вот так вот. Какая занимательная бездна нарциссизма в тебе открывается.
– Это всего лишь лужа хренового чувства юмора. Все в порядке, я все еще презираю себя.
– Тогда ладно. Блин, когда же ты…
– Просто дай мне время и кучу практики, и я смогу что угодно.
* * *
Я стою на опушке и наблюдаю занимательную сцену. Если бы во мне оставалось то, что эти двое назвали бы “человечностью”, я бы даже немного проникся. А может и нет.
Питер и Мэри-Кейт стоят на небольшом мостике, кутаясь в объятия. Они выглядят чуть нелепо в этой странной приключенческой одежде, ее волосы ветер разметал по двум парам плеч, и одна из его рук неловко пытается их удержать, а вторая – лежит на ее талии так, будто Питер боится, что кто-то вырвет Мэри-Кейт из его рук. Она обхватила его шею руками и осторожно касается затылка в том месте, куда несколько часов назад пришелся удар гардой. Питер, зажмурившись, счастливо улыбается куда-то в шею Мэри-Кейт и что-то ей говорит. Ее лица я не вижу и, если честно, мне лень представлять, что именно оно выражает. Если бы я стоял ближе или приложил бы немного усилий, то слышал бы, как шумит ветер над мостом, слышал бы, что именно они шепчут друг другу. Волосы Мэри-Кейт развеваются – в точности как много часов назад, когда она шла по городу, терзаемая холодом и предначертанной ей судьбой; две пары рук снуют по спинам, плечам и лицам. Над этими двоими медленно падает снег, пробивающийся в субтропики из того места и времени, которому этот кадр принадлежит.
Наслаждайтесь, убогие. Вам недолго осталось.
Я ухмыльнулся, отстранился от дерева и медленно пошел в их сторону.
* * *
Ее губы были мягкими и теплыми, и Питер, вдыхая запах ее волос и прижимая Мэри-Кейт к себе так близко, словно хотел стать с ней одним существом, понимал, что не чувствует ни земли под ногами, ни порывов ветра, не слышит звуков и не ощущает хода времени. Это его не пугало – в голове все словно взрывалось, и там рождались миллионы миров, что должны были прийти на смену тем, что совсем недавно погибли. Ее пальцы сновали в его волосах, и от каждого прикосновения по коже пробегали электрические разряды, а его собственные касания ее кожи ощущались как касания неба. Питер еще никогда не чувствовал такого оглушительного желания жить – чтобы быть с ней, чтобы сделать для нее все, на что способен, и защитить от чего угодно плохого, и каждую секунду понимать, что ему кто-то так нужен, что одно только это стоило того, чтобы родиться и прожить так долго – ради этого момента. Все внутри переполняло расширяющееся быстрее вселенной чувство, и Питер наконец понял, какова разница между тем, чем он был раньше, и тем, чем он мог стать теперь. Когда поцелуй все же закончился, и он заглянул в ее глаза – как никогда близко, в этот растянувшийся в вечность момент Питер ясно осознал – что бы ни случилось дальше, что бы ни случилось до этого, что бы ни происходило в любой точке пространства и времени в любом из измерений, сколько только их ни существует или может существовать, в любом из вариантов вселенной; что бы ни было, кем бы они ни стали, он никогда ее не отпустит.
