Очами
истины не увидать,ушами
голос правды не услышать.
Презренные воришки, наши чувства…
– Достаточно, – сказал Джасмер. – Намного лучше. Ритм ты чувствуешь, нужные слова выделяешь, в общем, декламируешь неплохо, но без души, читаешь, как по книге.
– Так ведь оно в книге и написано, – буркнул Кало.
– Но это же человек произносит, понимаешь?! Человек из плоти и крови! – воскликнул Монкрейн. – Он не просто написанное читает, он… Ну вот за что, по-твоему, зрители деньги платят? Чтобы им со сцены вслух читали?
– Ага, потому что они сами читать не умеют, – съязвил Галдо.
– Встань, Кастелано. Погоди, Джакомо, не садись. Вы мне оба нужны. Я сейчас все объясню, доходчиво, чтобы даже каморрским остолопам понятно стало. Кастелано, подойди к брату. Текст перед глазами держи. А теперь представь, что ты на брата сердит. Потому что он, болван, не понимает, о чем говорится в пиесе. А ты ему растолкуй! – Монкрейн повысил голос. – Как последнему тупице! Покажи ему, что эти слова значат.
– Очами истины не увидать… – Галдо с негодованием взмахнул рукой, сделал шаг к Кало и, резко прищелкнув пальцами у самого уха брата, воскликнул: – Ушами голос правды не услышать!
От неожиданности Кало отшатнулся, а Галдо угрожающе придвинулся к нему и яростно прошипел:
– Презренные воришки, наши чувства крадут пленительное волшебство, нашептывая нашему рассудку, что сцена – деревянные подмостки, герои – прах и пыль… э-э-э… пыль… чего-то… каких-то там веков… Тьфу, сбился!
– Ничего страшного, – сказал Монкрейн. – У тебя неплохо получилось.
– Здорово! – сказал Галдо. – Я, кажется, понял, в чем дело.
– Слова мертвы, если не задумываться о том, кто и зачем их произносит, – продолжил Монкрейн. – Надо понять не только смысл того, что говорит персонаж, но и для чего он это говорит, какие чувства вкладывает в свои слова.
– А можно теперь я попробую, как будто он – тупица? – спросил Кало.
– Нет, на сегодня достаточно, – отмахнулся Монкрейн. – Вы поняли, что от вас требуется. Должен признать, что вы, каморрцы, на сцене держитесь неплохо. И в изобретательности вам не откажешь. Главное – направить ваши зачаточные умения в нужное русло. Ну, кто мне скажет, что делает Хор?
– Требует внимания, – ответил Жан.
– Верно. Именно так. Хор выходит на сцену и обращается к толпе, требуя внимания. Перед ним – толпа пьяных, разгоряченных, возбужденных и недоверчиво настроенных зрителей. Эй вы, мерзкие ублюдки! Слушайте! Мы играем для вас! Заткнитесь и внемлите! – Монкрейн мгновенно, будто по волшебству, изменил голос и позу и, не глядя в текст, продекламировал:
Презренные воришки, наши чувствакрадут пленительное волшебство,нашептывая нашему рассудку,что сцена – деревянные подмостки,герои – прах и пыль былых векових славные деянья поглотила…Но лживы их слова, не верьте им!Представьте, пробудив воображенье,что перед вами – благодатный край,империя, чья мощь и власть сломиливрагов честолюбивых устремленьяи где теперь для всех законом сталалюбая прихоть грозного тиранаСалерия, второго государяпод этим славным именем. Вся юностьСалерия прошла в походах ратных,и он постиг науку убежденьяне в роскоши дворцов – на поле боя.Его без промаха разящий мечсоседей гордых усмирял скорее,чем речи величавые послов.А тем, кто покоряться не желал,он подсекал строптивые колена,чтоб было проще головы склонять.
Монкрейн умолк, а потом, кашлянув, сказал обычным тоном:
