По сути своей Бобышев – человек группы. Пусть даже это группа поэтов. Самостоятельно он представляет умеренный интерес. А раз группа – значит регламентации, церемонии, обязанности – «чему нас учат», «внутри очертаний», «полностью в рамках» и пр. Но будучи рядом с Ахматовой, а потом рядом с Бродским, Бобышев ощущает на себе блики от их сияния и потому чувствует себя важной персоной и вальяжно выговаривает чепуху.
Видя его внезапное сопротивление моим вопросам и даже желание утвердить себя вне всяких рамок, (а это по-советски коробит Бобышева. – М. А.) я стал загонять его внутрь заданного вопроса:
– Думаю, что она учит достоинству Прежде всего человеческому… И – цеховому достоинству поэта.
– Достоинству? – вдруг возмутился Иосиф. – Она учит величию!
Это явно поцарапало Бобышева, вот он и приводит только те характеристики Бродского, которые с бобышевской точки зрения, являются нелестными. Показательно, что во всей своей книге Бобышев пытается восстановить своё достоинство, пострадавшее от истории с Басмановой и, быть может, ещё от каких-то недосказанных историй. Потому-то «цеховое достоинство поэта» – звучащее пунктом из популярного в те времена «морального кодекса строителя коммунизма» так заманчиво для Бобышева.
Бродский же знает и чувствует своё предназначение и сопутствующее ему величие – именно то, что он видит у Ахматовой и то, что его влечёт к ней как к человеку. Трудно представить, что поэзия Ахматовой была привлекательна для Бродского, когда его восхищение было обращено на диаметрально противоположную поэзию типа цветаевской.
Цель Бобышева в разговорах о Бродском – показать, насколько они разные люди и насколько Бобышев, «разумеется», порядочнее, поэтичнее и умнее. Для Бобышева предмет большой гордости, что он предложил название для поначалу безымянной поэмы Бродского и тот его принял. Так и Константин Кузьминский (о котором тоже пишет Бобышев) распирающе гордится тем, что Бродский принял какое-то его замечание по стиху. Бобышев как бы отмежёвывается от Бродского, но по сути только к нему и жмётся, потому как знает, что без Бродского ему не жить:
И – еще одно характерное разногласие. В очередной раз нашумел на весь свет наш «поэт № 1»: то ли сначала либерально надерзил, а потом партийно покаялся, то ли наоборот, это неважно, важно, что вновь заставил всех говорить о себе. Я сказал Иосифу:
– Чем такую славу, я бы предпочел репутацию в узком кругу знатоков.
Чуть подумав, он однозначно ответил:
– А я все-таки предпочту славу.
И здесь продолжение предназначения: Бобышев остаётся хорошим токарем в своём цеху поэтов, а Бродский вышел из цеховой жизни и заводских ворот на свободу славы. Каждый раз, когда Бобышев пытается показать Бродского в невыгодном свете, всякий раз Бобышев являет загнанное временем лицо завистника.
…заговорили о возвышенном – о вовсе не шутовской, но нешуточной миссии поэта. Я помещал его на самый верх культурной пирамиды, потому что он оперирует словом, за которым есть Слово. А Слово есть Бог.
– Да при чем тут культура? – резко возразил Иосиф. – Культуру производят люди, толпа… А поэт им швыряет то, что ему говорит Бог.
И опять Бобышев рад быть частью чего-то, в данном случае культурной пирамиды, просто выговорил себе самый высокий её кусок. Тогда как Бродский общается с Богом напрямую и питает эту пирамиду откровениями. Бобышева это раздражает, и ему хочется по-советски пристыдить Бродского за высокое самомнение, которое по сути является ясным размежеванием поэта и гения.
