И не за тем ли Ты язык Дал персти,Чтоб ее услышать крик?
Да, он хорошо чувствовал связь между словами и вещами. «Персть» здесь самое верное слово, – закончила Цецилия.
Джек стал спрашивать, как эти строчки связаны с ее собственными произведениями, но она не ответила, будто после неожиданной словоохотливости снова ушла в глухоту.
Чистая неделя
В былые времена стирка длилась чуть не целую неделю. В понедельник кипятили, во вторник крахмалили, в среду сушили, в четверг гладили, в пятницу чинили. Притом что остальные дела-хлопоты никто не отменял.
Стирали не в главном доме, а в прачечной – отдельном флигеле, с полом, выложенным плитняком. В прачечной была каменная раковина, ручной насос и огромный медный котел, под которым горел огонь. Здесь же имелись предметы и орудия, без которых невозможно представить стирку: огромные бельевые катки, оцинкованные корыта и, конечно, толкун… Домик был сложен из тесаного камня, шиферная крыша поросла диким пореем. Из трубы валил дым, по окнам струился пар, оттого зимой они не замерзали. В этой влажной атмосфере огонь и вода спорили беспрестанно. Ребенком я любила ложиться щекой на камни: в дни стирки от них исходило тепло, порой даже – жар. И мне представлялось, что прачечная – домик ведьмы из сказки.
Сначала белье сортировали на белое и цветное. Белое кипятили в пузатом медном котле, под деревянной крышкой. Все дерево в прачечной осклизло от мыла и пошло чешуйками. И верно, совсем бы ему расслоиться, когда б не то же мыло, что сцепляло древесные волокна наподобие клея. После кипячения белого – простыней, наволочек, скатертей, полотняных салфеток, чайных полотенец – чуть остывшую воду переливали в корыта. Она служила для стирки более нежных тканей или цветных вещиц, которые в кипятке линяли. Белое белье во время кипячения нужно ворошить, на то были у нас тяжелые деревянные щипцы и длинные лопатки; пар взметывался из воды клубами, оставляя на поверхности грязновато-серую пену. После кипячения белье отправлялось на полоскание в нескольких водах. Погружается в корыто пропитанная кипятком груда, а студеная влага шипит, плещется. Тогда-то белье и «толкут», с помощью толкуна. Толкун – длинный деревянный черенок с медной насадкой, которая больше всего похожа на чайник без носика и дна, но зато со множеством отверстий в боках. С легким шорохом толкун вминается в белье, прихватывает, таскает, треплет, и после в том месте, где он присосался, камчатное полотно или хлопковая ткань получает «пузырьки» от его дырочек. Щипцами, а также голыми руками мы выхватывали тяжкую мокрую груду и переносили из корыта в корыто, а потом еще в одно корыто. Затем белье, сложив несколько раз, прогоняли через деревянные челюсти катков. По бокам катков – красные колесики; в движение их приводит деревянная, отполированная ладонями рукоятка. Катки отжимали из белья мыльную жидкость, и та сливалась либо в подставное корыто, либо на пол. В общем, за какую ручку ни возьмись, насоса или катков, в помещении прибавлялось воды, ледяной или, наоборот, горячей. Нас обдавало то холодом, то жаром. Мы стояли в прачечном мареве и дышали густым пахучим воздухом, в котором свежий пот от нашей работы мешался с выпотом грязной одежды, переходившим в воду и в пар.
Были еще особые составы, в которых вещи полагалось замачивать или прополаскивать. Например, колмановская синька. Из чего ее делали, не знаю. Мне все время кажется, что синьку получают из нашего дербиширского плавикового шпата, так называемой «синички», по-другому еще именуемой «голубожон» (от французского слова «жон» – желтый). Никакого отношения «синичка» к «синьке» не имеет, но меня не перестает сбивать с толку звуковое сходство. Крошечные круглые брусочки колмановской синьки прибывали из магазина, завернутые в белый муслин. Мешочек с синькой баруздили в воде, отчего вода принимала насыщенный кобальтовый цвет. В этой-то воде, неизменно ледяной, и синили белые вещи. Не знаю, как объяснить с точки зрения оптики, но от подсинивания белье становилось белее, я сама это неоднократно наблюдала. Синька ведь не отбеливает. С пятнами от чая, мочи, клюквенного сока ей не сладить – тут требуется настоящий хлорный отбеливатель со своим недобрым, тлетворным запахом. Расходилась в воде синька занятными облачками, завитками, отводками. Так разбредаются хитрые узоры в стеклянном шарике для детской игры. Или ниточки крови, когда кладешь пораненный палец в миску с водой. В глубоких оцинкованных корытах трудно что-нибудь разглядеть, но если работы немного и синят в белом эмалированном тазу, можно вдоволь наглядеться на облако волокнистой сини: как пронизывает оно собой прозрачную жидкость, как переплетается с ней, пока не окрасит всю.
В синей воде белье вертят, крутят, мнут, плющат, колотят, давят – покуда оно не напитается синькой, покуда не замерцает в ярко-синей воде бледной голубизной. В раннем детстве мне казалось, что белые вещи в синей влаге – как облака, пропитанные небесной синевой. Глупая мысль. Теперь-то я знаю, что это синее небо кое-где пропитывается влагой белых облаков, а не наоборот… После же – происходило обращение. В ту самую минуту, когда приподнимаешь белье, а потом и вовсе вытягиваешь из синей воды, голубое с него словно схлынет, и белье получает белизну, какой не наделены ни сливки, ни слоновая кость, ни выкрахмаленная блузка – белизну, которая, являясь через утекающую синь, не окрашенной будет, а преображенной.
