Я уношу в своем сердце траур по монархии, обломки которой достанутся в жертву бунтовщикам.
Последнее политическое высказывание умирающего Мирабо I
Вот и начался 1791 год. Мирабо доживет лишь до ранней его весны. Этот год он считал решающим; долгожданный зверь наконец-то бежал на ловца. Осуществив свой План, Мирабо стал бы истинным господином Франции.
В тот момент, когда трибун наконец-то готовился осуществить свои политические грезы, возможно, стоит в последний раз окинуть взглядом его личную жизнь.
Бурная деятельность и яростные сражения, которыми приходилось за нее расплачиваться, отнюдь не умерили аппетитов пылкого темперамента.
Вплоть до заключения договора с двором Мирабо страдал от денежных затруднений. Как только долги были уплачены, а в перспективе забрезжило огромное вознаграждение за труды, он использовал месячное содержание лишь для обеспечения кредита. Он лихорадочно наделал новых долгов и за полгода промотал кучу денег, как во времена своей молодости, когда он безрассудно вызолотил замок Мирабо.
В начале 1791 года он купил имение Марэ в Аржантейе, неподалеку от маленького домика, в котором умер Друг людей.
За 140 тысяч ливров он сторговал роскошную библиотеку Бюффона. Как странно переплетаются людские судьбы: стареющий Бюффон чуть было не женился на Софи де Монье, а теперь невестка натуралиста стала любовницей герцога Орлеанского.
Роскошествуя подобным образом, Мирабо был в состоянии уплатить лишь скудный задаток; тем не менее красивые переплеты, предмет гордости автора «Естественной истории», украсили собой особняк Мирабо на Шоссе д’Антен. Этот дом, в котором побывал весь Париж, был убран, «точно будуар молоденькой любовницы», — без всякого снисхождения рассказывает Дюмон.
Несмотря на одолевавшие его заботы, Мирабо нашел время составить каталог своих книг; потом разместил часть из них в столовой. «Эта комната, — сообщает мемуарист Горани, второсортный Казанова, — ничем не напоминала столовую любого другого человека. Из четырех стен этой комнаты одна являла собой богатый и элегантный буфет, отделанный с утонченным вкусом, с античными вазами, наполненными всякими вкусными вещами. Другая стена была книжным шкафом с книгами в великолепных переплетах и редкими изданиями. Еще одна стена была покрыта картинами, изображающими застолья, а четвертая — эстампами на ту же тему».
В этой роскошной обстановке ежедневно устраивались пиры. «Когда стол был накрыт, входили в столовую; перед гостями стояли четырехэтажные сервировочные столики, заставленные бутылками, тарелками, бокалами, сервизами, так что каждый брал, что хотел. Когда первое было съедено, Мирабо звонил, и тогда разговоры прекращались. Трое слуг мгновенно уносили пустые блюда, а трое других заменяли их тем же количеством блюд со вторым и исчезали. То же происходило в конце второй перемены; Мирабо звонил и говорил, чтобы приготовили кофе и ликеры. Затем вставали из-за стола и переходили в другую комнату, где, без единого слуги, пили кофе и ликеры».
Однако эти ужины не всегда проводились в сплошь мужской компании за серьезными политическими разговорами. Госпожа Лежей часто бывала на этих пирах, однако ее быстро заменила актриса из итальянской труппы, более замечательная своим талантом, нежели своей красотой, — мадемуазель Морикелли, последняя пассия Мирабо. К тому моменту книгоиздатель Лежей умер, оставив после себя внушительные долги. Мирабо в шутку повторял, что смерть его издателя обошлась ему в 130 тысяч ливров; возможно, он воспользовался случаем, чтобы избавиться от чересчур требовательной любовницы и предаться многочисленным случайным увлечениям, в которых, благодаря его политической карьере, недостатка не было.
Чтобы не ударить лицом в грязь, трибун велел сдабривать блюда столь сильными приправами, что одна из постоянных посетительниц дома, мемуаристка Арманда Роллан, призналась, что «почти кашляла кровью, когда ужинала у Мирабо». Когда специй оказывалось недостаточно, к ним добавлялись афродизиаки. Один из знакомых Мирабо сказал ему: «Вы, должно быть, саламандра, если можете жить в таком огне и не сгорать».
Секретарь Пелленк благоразумно твердил своему хозяину, чтобы тот поберег себя, напоминая, что он всего лишь человек.
— Вы правы, — отвечал Мирабо, — но с недавнего времени, ибо раньше во мне было больше жизни, чем в десяти мужчинах, которым ее достаточно.
