1. Зов КхтанидаВ первый раз де Мариньи осуществил полет в часах времен двумя неделями раньше, под опытным руководством Титуса Кроу. Теперь Титус исчез — он вернулся в Элизию, к Тиании — потрясающей девушке-богине, которую там полюбил. И де Мариньи решил отправиться туда же — один.
Кроу очень постарался. Он самым тщательным образом инструктировал своего юного друга во время совместных полетов в часах времен, и де Мариньи ни в коем случае нельзя было назвать профаном и неучем в обращении с этим диковинным транспортным средством. Все дело было в «соединении» с машиной — так, чтобы часы стали продолжением тела и разума пассажира, его дополнительной конечностью, шестым чувством — либо и тем, и другим.
И вот, когда половина планеты спала и тьма окутывала землю, Анри-Лоран де Мариньи решил доказать, что он достоин новой и лучшей жизни в Элизии; и он сделал это единственным доступным ему способом: предоставил себя и свое судно потокам пространства и времени. Мир, пребывавший в неведении, остался позади, а де Мариньи окунулся в пространство-время в своем странном гибридном судне, почти очеловеченной машине. Он вел свое судно к Ориону, охваченный радостным волнением. Где-то там, где-то в далекой бездне, за невидимыми преградами гиперизмерений, его ждала сказочная Элизия. И это казалось де Мариньи вполне разумным: раз уж Элизия находилась «рядом» с Орионом, эта звезда должна была стать для него ориентиром.
Одно де Мариньи для себя решил четко и неотвратимо: хотя Титус Кроу говорил ему о том, что в случае непреодолимых трудностей он всегда может связаться с ним через часы, Анри-Лоран не стал бы этого делать — разве что только тогда, когда опасность угрожала бы его жизни. Насколько ему было известно, попасть в Элизию, не будучи рожденным там, можно было одним-единственным путем — путем преодоления опасностей. Только те могли насладиться старинными чудесами Элизии, кто этого заслуживал, и де Мариньи не собирался полагаться на Титуса Кроу насчет своего — права по рождению?
Да-да. Его права по рождению. Элизия принадлежала ему по праву рождения — на это намекал Титус Кроу. Как ему говорил об этом друг? «Ты любишь тайны и загадки, друг мой, как их любил твой отец. И я скажу тебе кое-что, о чем ты бы и сам уже мог догадаться теперь. В тебе есть нечто такое, что зовет в туманные бездны времени, — искра, огонь которой до сих пор пылает в Элизии. И еще кое о чем тебе следует узнать.
Я упоминал о местах из сновидений и фантазий — и все они по-своему осязаемы и реальны, как почва у тебя под ногами. Ах, но сновидения сновидениям рознь, как есть разные сновидцы. Твой отец был величайшим сновидцем, Анри. Он до сих пор таков — ибо он вельможа в Илек-Ваде, где справедливым и любимым народом королем является его старый друг Рэндольф Картер!
Я намерен навестить их как-нибудь, в этой стране сновидений. И когда я соберусь сделать, ты сможешь составить мне компанию…»
Размышляя о том, что ему говорил Кроу, и осознавая как физически, так и эмоционально, что первая стадия его полета успешно завершена и полет протекает нормально, де Мариньи улегся на спину и стал наблюдать своим мысленным зрением — которое теперь стало частью оборудования часов времен, своеобразным ментальным «сканером» — за звездами, движущимися по бархатной черноте неба со всех сторон. Судно де Мариньи с невероятной скоростью мчалось через безвоздушные холодные глубины пространства.
«Так же реальны и осязаемы, как почва у тебя под ногами», — сказал Кроу о сновидениях. Что ж, раз Титус Кроу сказал так, значит, так оно и было. А разве в тридцатых годах Герард Шрах намекал не на то же самое. Разве до него не о том же самом говорили другие великие мыслители и философы? Безусловно, говорили. Де Мариньи точно помнил слова Шраха по этому поводу.
«…Мои собственные сны настолько живы и реальны — до такой степени, что я никогда не могу точно судить, сплю ли я, до тех пор, пока не проснусь. Поэтому я не берусь судить, какой мир более живой: мир бодрствования или мир сновидений. Конечно, мир бодрствования представляется более прочным — но подумайте, что говорит нам наука об атомарном строении так называемых твердых тел… и что у вас останется?»
