“Враг наступает. Враг грозит Москве. У нас должна быть одна только мысль – выстоять. Они наступают, потому что им хочется грабить и разорять. Мы обороняемся, потому что хотим жить. Жить как люди, а не как немецкие скоты. С востока идут подкрепления. Разгружают пароходы с военным снаряжением: из Англии, из Америки. Каждый день горы трупов отмечают путь Гитлера. Мы должны выстоять. Октябрь сорок первого года наши потомки вспомнят как месяц борьбы и гордости. Гитлеру не уничтожить Россию! Россия была, есть и будет”.1028
Это написал Илья Эренбург 12 октября 1941 года. В самые страшные дни, когда решалась судьба Москвы, он старался воодушевить людей, придать им сил для борьбы. Но далеко не все были уверены в победе, не все были настроены сражаться до конца, до последнего патрона. Военные неудачи подрывают веру в командование, в начальство, в режим. Эмма Герштейн вспоминала, как ее родственник, вернувшись с Финской войны, громко сказал в коридоре коммунальной квартиры: “Разве Сталин – вождь? Маннергейм – вот это вождь!”1029 Это было весной 1940-го. Тогда обитатели коммуналки не стали даже спорить – они просто исчезли, разбежались по своим комнатам и некоторое время не решались выглядывать в коридор. Но осенью 1941-го опасных разговоров уже не боялись.
ИЗ ДНЕВНИКА ГЕОРГИЯ ЭФРОНА, 19 октября 1941 года:
Открыто говорят о том, что «правительство уехало»; когда возьмут Москву; критикуют правительство, говорят об отступлении армии и т. д. Новости с фронта преплохие – от частных лиц, там побывавших. Газеты же другого мнения. Мнение населения Москвы en gros[155]: Москва будет взята. Самое досадное – быть погубленным последней вспышкой умирающего режима.
Слова поразительные. Давно ли Мур мечтал о победе коммунизма в Европе, о неизбежном триумфе Красной армии? События лета – осени 1941-го произвели перелом в сознании Мура. Гибель матери, знакомство с жизнью нестоличной России, воспоминания об арестованных сестре и отце, бесконечные поражения Красной армии – всё это могло переубедить и правоверного коммуниста. Могло, но переубеждало не всякого. Ариадна Эфрон даже после пыток, тюрем, лагерей и ссылки осталась сторонницей советской власти: “…она была чем-то похожа на старых большевиков, – говорит литературовед Наталья Громова. – Она ненавидела Сталина и Берию, считала, что всё зло произошло от них. Но советскую идею она не отрицала никогда”.Не зря Муля Гуревич послал Але в лагерь (!) красный флажок, купленный для любимой 7 Ноября: пускай повесит над своим изголовьем или носит на груди. В 1955 году, узнав о своем освобождении из ссылки и полной реабилитации, Ариадна Сергеевна напишет благодарственное письмо, где пожелает работникам Военной прокуратуры и Военной коллегии Верховного суда СССР “счастья и успехов в их благородном труде”1030 1031.
Брат Ариадны был совсем другим человеком. Еще полгода назад Мура ужасало, что Аля и Сергей Яковлевич не донесли на Клепининых-Львовых, которые будто бы вели антисоветские разговоры. В сентябре 1941-го уже сам Мур услышал если не пораженческие, то явно несоветские рассуждения. Его знакомый, поэт Виктор Боков, позволил себе такие высказывания[156], что Мур с явным изумлением записал: “Боков – несоветский элемент, обожает Бунина и говорит об «исторической роли Германии»”. Пожалуй, это последняя запись, в которой узнаётся еще прежний, советский Мур. В октябре он услышит куда более крамольные слова и отнесется к ним с пониманием и симпатией: “По всей вероятности, Москва будет осаждена, если судить по тону сегодняшних газет, которые говорят о москвичах, намеренных защищать свой город во что бы то ни стало (между нами, москвичи, которые уехали, хотят уехать и ничего вовсе не хотят защищать). Но кто же будет защищать Москву? Рабочие? Но ведь, черт возьми, их слишком мало. Ни я и никто другой ничего не понимает”.10321033
2
Конечно, Мур знал только мнение своих друзей и знакомых, и то лишь тех, кто остался в Москве. Что же случилось с ними?
Не забудем, что в первые месяцы войны самая энергичная, активная, пассионарная часть населения ушла на фронт. Еще летом со всеобщей мобилизацией Москву покинули многие молодые, здоровые, готовые к борьбе мужчины. Но в начале июля в своем выступлении по радио Сталин обратился к советским людям с призывом вступать в народное ополчение. И люди, что могли бы отсидеться в тылу на вполне законных основаниях, пошли на фронт добровольцами. Были среди них и рабочие (с одного только завода “Красный пролетарий” в ополчение записались 1000 человек), и чиновники из трестов и наркоматов, и актеры, писатели, музыканты. Московская консерватория явилась в военкомат чуть ли не в полном составе. Многих, включая Давида Ойстраха и Эмиля Гилельса, всё же отправили домой. Тем не менее оставшихся музыкантов хватило, чтобы сформировать две роты. Ушел воевать добровольцем хороший знакомый Цветаевой, переводчик и литературовед Николай Вильмонт. Вступил в ополчение молодой актер и будущий известный драматург Виктор Розов. Ушли воевать в составе писательской роты Рувим Фраерман и Александр Бек. И хотя были все они не обучены, зато не занимать им было боевого духа, желания сражаться с врагом.
