Торговать, торговаться — это так прозаично! И вообще это касается самое большее благосостояния и справедливости. Благосостояние! Фи, это слишком материально, слишком материалистично для нашего века, века самоотвержения! Справедливость! Фи, это слишком холодно! Если бы еще речь шла о милостыне, тут можно было бы подпустить красивых фраз![621]
По правде говоря, это отсутствие интереса объясняется, скорее всего, тем, что недвусмысленно вытекает из рассуждений Бастиа: социальные и политические последствия отмены британских хлебных законов не имели никакого отношения к французской ситуации; по сю сторону Ла-Манша земельная аристократия уже давно утратила свои привилегии, а национальная налоговая система основывалась на принципах чуть менее несправедливых, поскольку имущество, как движимое, так и недвижимое, широко облагалось налогами[622]. Как бы там ни было, Бастиа, который намеревался начать во Францию кампанию за свободную торговлю, прекрасно сознавал, когда приводил в пример Лигу, что уроки, которые можно извлечь из ее деятельности, гораздо шире того дела, за которое она боролась:
Из чтения этой книги можно, как мне кажется, извлечь полезные практические выводы. Я имею в виду не распространение экономических сведений, а конституционную тактику, призванную привести к решению великого национального вопроса, иными словами, искусство возбуждать массы. Мы пока еще новички в этом деле. Я не боюсь задеть французское самолюбие, сказав, что долгий опыт снабдил англичан познаниями, которых нам недостает, средствами, которые способны обеспечить торжество определенного принципа не с помощью сиюминутной вспышки, но вследствие борьбы медленной, терпеливой, упорной, вследствие широкой дискуссии и воспитания общественного мнения. Есть страны, где человек, задумавший реформу, начинает с того, что призывает правительство ее осуществить, не заботясь о том, готовы ли умы к ее приятию. Правительство реформу отвергает, и на том все и кончается. В Англии человек, задумавший некую перемену, которую он считает полезной, обращается к тем из сограждан, кто разделяет его взгляды. Они встречаются, объединяются, ищут себе единомышленников, и после этого первого опыта многие мечты и утопии рассеиваются как дым. Но если идея чего-то стоит, она продолжает распространяться, проникает во все слои общества, завоевывает себе новых сторонников. Со своей стороны, идея противоположная тоже находит сторонников, и они оказывают сопротивление первой. Начинается публичная дискуссия, в которой принимает участие все общество; прошения и предложения следуют одно за другим; сторонники обеих точек зрения подсчитывают голоса своих единомышленников в парламенте, оценивают продвижение своей идеи, способствуют ему, пересматривая списки избирателей; когда же они наконец побеждают, парламентский вердикт не производит революцию, но оказывается лишь следствием общего расположения умов; реформа закона вытекает из реформы идей, и можно не сомневаться, что ей навечно обеспечена народная поддержка.
В этом отношении Лига, на мой взгляд, может служить нам примером для подражания[623].
Примером для всех, кто, подобно Одилону Барро, публично оплакивал почти полное отсутствие во Франции любой общественной дискуссии, проводимой по инициативе граждан:
Франция — страна, где нет привычки к изъявлению политических мнений: это очевидная истина, которую я часто повторяю с грустью. Это, конечно, изъян наших политических нравов, но не повинны ли в нем законы? В самом деле, разве, приняв законы об ассоциациях и публичных собраниях, вы не сделали все, чтобы помешать людям высказывать политические мнения, меж тем как наши соседи постоянно имеют такую возможность и по всякому поводу заявляют о своих чаяниях?
Слова, заслуживающие тем большего внимания, что Дюшатель во время обсуждения реформы, предложенной Дювержье де Ораном, усомнился в том, что страна в самом деле желает этой реформы. Однако следовать примеру Лиги чисто механически было невозможно, и это прекрасно сознавали те, кто внимательно наблюдал за политическим развитием соседней страны, например Леон Фоше, который двумя годами раньше выпустил сочинение о Великобритании, вызвавшее немалый интерес, и выступил организатором одного из первых крупных реформистских банкетов в своем реймсском избирательном округе: дело в том, что Лига представляла собой крупное политическое движение средних классов, точно так же как чартизм был движением британского пролетариата. В 1845–1846 годах движение чартистов явно пошло на спад, после того как две петиции за радикальную реформу и введение всеобщего избирательного права для мужчин, поданные в палату общин в 1839 и 1842 годах, были отклонены, хотя под ними стояли миллионы подписей. Народные волнения, столь мощные пять-десять лет назад, полностью утихли; участники движения разделились на последователей и противников О’Коннора, а он, со своей стороны, увлекся идеей переселения пролетариев в деревню и перестал воплощать в себе движение вперед. Напротив, Ричард Кобден, Джон Брайт и другие сторонники таможенной реформы неустанно выпускали листовки и брошюры, читали лекции, устраивали сотни митингов по всей стране и даже сумели заручиться поддержкой части рабочей аристократии, которую убедили в том, что отмена хлебных законов позволит снизить цену на хлеб и одновременно расширит британским фабрикам возможность экспортировать свои товары.
