Завтра стану я обратно твоей тетей!
Старуха хлопала в ладоши, смеялась, открывая беззубый рот. Щеки у нее разгорелись. Козмас не сводил с нее глаз. Вот это люди! – думал он. Нет, никогда и никому не сломить критян!
– Горе к веселью тянется, иначе нельзя, – объяснила старуха, заметив его взгляд. – Потому не оно нас, а мы его одолеем! – Она ударила кулаком по камню. – Меня уж Харон к себе зовет, а я веселюсь. Больше нечем ответить ему, проклятому, ведь семьдесят пять мне стукнуло. А то б нарожала детей – ему назло!
– Расскажи о своем горе, тетушка, отведи душу, – попросил Костандис.
– Да чего ж рассказывать, Костандис? Того и гляди, язык отсохнет… Ну да ладно, слушайте. Прятала я здесь одного пришлого человека от турок, тут неподалеку, кормила его, одевала, сыну своему во всем отказывала, чтоб тому было тепло и сытно. Однажды ввалились ко мне турки – целая свора – и говорят: «Показывай, где прячешь того человека, не то убьем твоего сына». «Не видать вам его! – отвечаю. – Делайте что хотите, только знайте – это я, старая Кубелина, вам говорю, – вы еще захлебнетесь в крови Крита, и вся Турция захлебнется!» Уж и рассвирепели, собаки. И тут, как на грех, сын мой входит. Схватили его низами, поставили к стенке, прицелились… «Ну что, не одумалась?» – спрашивает офицер. «Молчи, мама! Не выдавай его!» – крикнул он мне. «Не бойся, сынок, не выдам! Прощай!» И убили, собаки, моего сына, а после подожгли дом и ушли.
– Отчего ж ты так поступила, бабушка?! – задыхаясь, воскликнул Козмас.
– Да оттого, что знала, что в одной из деревень Румелии того парня ждет мать, – спокойно отозвалась старуха. – А кому, как не мне, известно, что такое материнское горе!
Всю ночь Козмас не мог сомкнуть глаз, все вспоминал рассказ старой Кубелины. Откуда такая сила в моих земляках? – думал он. Душа, что ли, у них особенная?.. Да, видимо, так. Говорит в ней неугасимое пламя, которое выше жизни и смерти. В Европе такого не встретишь, а здесь поневоле станешь гордиться тем, что ты человек, что ходишь по одной земле с такими людьми…
Они поднялись еще затемно, стали прощаться. Старуха протянула Козмасу камень, обрызганный кровью.
– Вот, возьми на память. Другого подарка у меня нет… – И, указав на бурые пятна, добавила, – это кровь моего сына…
Костандис с посохом на плече шагал впереди, что-то напевая. Козмас молча озирался по сторонам. Теперь он чувствовал, как неодолимая сила вливается в него из этой земли, и знал, что уже не будет ему покоя, ни на минуту Крит не позволит ему расслабиться, передохнуть. Все-таки есть в этом острове что-то нечеловечески жестокое, раз он так не щадит своих детей.
Козмас оглянулся назад, на разрушенную деревню. Среди камней стояли женщины и дети, махали руками, что-то кричали им вслед, даже смеялись. И вот так тысячелетиями переносят они горе и лишения, не жалуясь, не склоняя головы. В самой безысходности видит критянин для себя надежду…
Когда Козмас и Костандис издали увидели Петрокефало, солнце уже стояло в зените. С берегов Африки дул горячий ветер, и море стало покрываться барашками.
Добротная усадьба старика высилась в центре деревни: дом с широкими коридорами и высокими потолками, давильня, маслобойня, конюшня, винные погреба, полные бочек и бурдюков. Дверь была распахнута настежь. Люди входили и выходили, все хотели проститься со старым капитаном, который уже много дней боролся с Хароном. Во внутренних комнатах и по двору сновали беспокойные невестки, подсчитывали, сколько добра в кладовых, сколько провизии в подвалах, делили еще при жизни старика, что кому достанется.
