В отношении себя Йодль заявил, что принадлежал к числу тех немногих, у кого хватало смелости противоречить Гитлеру, причем, иногда в резком тоне.
Выпад Йодля против заговорщиков послужил новым поводом для перепалки между политиками и военными. Геринг и Дёниц торжествовали по поводу удара, который был нанесен Шахту. Франк, до сих нор считавший себя офицером, театрально заявил:
— Это заявил германский офицер! Немцы — народ солдат, герр доктор. Это вам не что-нибудь. Кто, как не они, защищал нас все эти тысячу лет.
Мнение Шахта и Шпеера было диаметрально противоположным. Они полагали, что подобные высказывания на руку лишь тому, кто стремится переложить тяжкое бремя вины на немецкий народ. Разжигать в стране политическую революцию — ни в косм случае. Но некоторые умы в правительстве обязаны были хоть как-то обуздать этого безумца Гитлера.
Когда Йодль собрался подробнее остановиться на сущности Гитлера, суд прервал его. Однако он все же успел упомянуть, что после расправы над пятьюдесятью британскими летчиками, совершившими побег из концентрационного лагеря, у него отпали последние сомнения, и он воочию убедился, что Гитлер нарушает права человека. После июля 1944 года он, Йодль, следил за тем, чтобы впредь гражданские права не нарушались. (После покушения на Гитлера в его подчинение перешло ведомство Канариса.) Когда обвинитель упомянул случаи обогащения офицеров, Йодль категорически заявил о своем несогласии с данным утверждением, считая его клеветой на доброе имя германского офицерства.
(После этих слов Йодля на лицах всех обвиняемых из числа бывших военных, кроме Геринга, читалось удовлетворение.)
Тюрьма. Вечер
Камера Йодля. Я полюбопытствовал у Йодля, что он хотел заявить о Гитлере, когда его прервали. Оказывается, он собрался заявить, что его отношение к Гитлеру балансировало между восхищением и ненавистью.
— Я ненавидел Гитлера но причине его презрения к буржуазии, к которой отношу и себя, из-за его неприязни к дворянскому сословию, с которым меня связывают узы брака, из-за его открытой нелюбви к генеральному штабу, в состав которого вхожу.
Я спросил у Йодля, в чем причина такой нелюбви Гитлера к вышеупомянутым сословиям. Он объяснял это тем, что буржуазия раздражала Гитлера, поскольку тот считал се трусливой и невосприимчивой к революционным идеям, дворянство — за его влияние в обществе, за его связи и хорошие манеры, о которых Гитлер и мечтать не мог, а генштаб служил у него просто козлом отпущения, на тот случай, чтобы было на кого свалить вину за очередной собственный промах.
Я стал расспрашивать Йодля об его отношении к участникам заговора.
— Откровенно говоря, меня удивило, что вы так накинулись на заговорщиков. Что же, после всего, что вам довелось узнать о Гитлере, вы по-прежнему склонны винить их за то, что они планировали устранить его?
Йодля настолько озадачил мой вопрос, что он так и застыл, не успев до конца высморкаться. С полминуты он молчал, видимо, обдумывая, как мне лучше ответить, после чего заговорил:
— Гм, если они уже тогда знали то, что мы знаем сейчас, тогда дело другое. Но я все же не склонен так считать, если речь идет об офицере, с самого начала не одобрявшем национал-социализм, но потом все же решившем подчиниться избранному политиками главе государства. А они готовы были посчитать все величайшей ошибкой, а вермахт, мол, должен избавиться от него. Вот эта их неискренность и отталкивает меня. Как можно с улыбкой отвечать на его рукопожатие и тут же у него за спиной подбивать офицеров отправить его к праотцам?! Терпеть не могу приспособленцев.
