– Иван! Чаю! Бутерброд! Четыре экземпляр!
Длинный, рябой, немножко придурковатый Иван, отвечающий за кухарку, прачку и лакея, услыхав хозяйскую команду и не желая портить под дождем костюм, стал в кухне быстро раздеваться догола. Потом швырнул на поднос кучу бутербродов, налил в кружку подслащенный чай, со всем этим выскочил на улицу и стремительно кинулся, подобно голенастому страусу, догонять хозяина. При этом лакей делал сложные прыжки, как-то потешно выбрасывая в стороны свои длинные волосатые ноги. Спешившая в лавчонку молодая солдатка Фроська, не узнав мистера Кука, но сразу же признав в нагом Иване своего вздыхателя, истошно завопила, побежала звать на помощь:
– Люди добрые! Караул!! Ваньку моего обобрали догола. Какого-то жулика имает!
Меж тем мистер Кук, чуя за собой отчаянные скачки лакея, для веселости нажал; из-под его широких и плоских, как у обезьяны, ступней летели брызги. Нажал и лакей и вдруг, поскользнувшись, растянулся. Собаки вмиг с аппетитом пожрали сыр, булку, колбасу.
– Вот видите, васкородие, здесь неудобно, в дом пожалуйте, – сердито сказал лакей.
На пятьдесят девятом круге мистер Кук оборвал свой бег. Под скрипучий хохот проходящих старушонок оба они, слуга и барин, тяжело пыхтя, вошли в дом.
Через семь минут мистер Кук, красный, возбужденный, поехал на работу в ожидавшем его за воротами шарабане.
Подрожав после дождя и согревшись чаем, Иван облекся во фланелевый халат хозяина и стал прибирать квартиру. На письменном столе много бумаг, рулонов клетчатки и ватмана. Надо бы стереть со стола пыль, но Иван боялся. Он подошел к трюмо, придал своему низколобому, с вдавленными висками лицу надменное выражение физиономии мистера Кука и, погрозив сам себе пальцем, сказал хозяйским голосом:
– Ты, сукин сын, на столе ничего не сшевеливай! Понял? Адиёт...
Времени много, барин вернется к семи. Иван развалился в кресле пред письменным столом, закурил хозяйскую трубку, надел на горбатый, перебитый в драке нос хозяйское пенсне и, скривив губы, крикнул:
– Иван! Штиблеты...
– Пшел к черту! – задирчиво ответил сам себе Иван. – Сам возьмешь, немецкая твоя харя, мериканец, черт!
– Иван! Я тебе по русской морде ударю...
– А вот попробуй-ка. На-ка, выкуси, черт немаканый... Да я тебе и во щи и в кашу наплюю достаточно... Жри!
– Иван! Я на тебя мистер Громофф пожалуюсь.
– Плевать я хотел на твой мистер Громофф. Для тебя, может, мистер, а для меня – тьфу! Да знаешь ли ты, немецкий мериканец, вот мы ужо твоему мистеру Громофф забастовочку загнем... Пролетарии всех стран, соединяйтесь! – ты читал? Ты взгляни-ка, какие грамотки у меня в подушке есть... Чихать смешаешься...
Иван сбросил пенсне, открыл рот, прислушался: в кухне гремела посуда – забравшись на стол, пудель жрал накрученный для котлет фарш.
Прохор жалел, что выбрал такой дождливый день для поездки с Филькой Шкворнем. Но он не любил отменять своих распоряжений. Оба верхами, в кожаных архалуках. Путь труден, едут тайгою прямиком, без троп: бродяга вооружен чутьем, Прохор – ориентир-бусолью.
Сейчас полдень, но тайга в сумеречном свете, в мороке. Дождь стихает, в небе кой-где расчищаются голубые полянки, вот солнцев луч ненадолго осиял тайгу, свежую, омытую, густо унизанную каплями алмазов. Стало хорошо кругом.
За семь часов пройдено всего лишь сорок верст. Лошади измаялись. Тайга в этом участке малопроходима для коня, здесь медведь – хозяин. Ему нипочем все эти полуистлевшие, перевернутые вверх корнями пни, похожие в сумерках на лесных чудовищ, эти трухлявые колоды-трупы, из чрева которых победоносно прет новый молодняк, эти нагромождения тысяч поваленных бурею дерев, образующих огромные заломы; их трудно одолеть даже сказочному Сивке-Бурке. Все это поросло быльем, чертополохом, бояркой, крушиной, папоротником, и кой-где алеют кумачовые семейства мухоморов. Не место здесь человеку, даже птиц не видно, – разве что дятел пропорхнет, – здесь царствует медведь, на вершинах же дерев невозбранно владычествует белка.
В летний солнцепек, когда воздух застоится, над этим кладбищем девственных лесов густо висит какой-то особый аромат земного тлена, от него звенит в ушах и начинает кружиться голова. Подальше от такого места в летний жаркий день!
Но вот тайга оборвалась. Путники поехали тальвегом неширокой каменистой речки Камарухи. Заночевали, еще шли день.
– Скоро прибудем, – сказал бродяга. – До вершины речонки верст с десяток отсюдова. Там и столбы наставлены.
Увидели дымок.
– Вот это самое место и есть... Самое золотое, – сказал Филька Шкворень.
– А нас не пристрелят здесь из-за куста? – И Прохор взял в руки винтовку.
– Да нет, поди, – неуверенно ответил бродяга. – Конешно, поручиться за шпану нельзя... Она, кобылка востропятая, блудлива другой раз.
Прохор в мыслях пожалел, что не прихватил с собой двух-трех стражников. И заторопился.
– Поедем поскорей. К ночи хорошо бы домой.
– Я тебя отсель на твой прииск выведу. А там дорога живет, к ночи добежим домой.
У речонки копошились двое бородатых оборванцев. У них примитивное, сколоченное из самодельных досок приспособление для промывки золотоносных песков, нечто вроде вашгерда. В дощатый лоток сваливалась песчаная порода; ее привозил на тачке третий бродяга, а двое других большими ковшами лили на песок воду. Вода увлекала породу по наклонному, выложенному грубым сукном дну лотка. Золотые песчинки осаждались на сукне, маленькие самородки задерживались возле деревянных планок, набитых поперек лотка, поверх сукна, в расстоянии около аршина друг от друга. Промытый же песок скользил дальше, вниз.
Прохор поздоровался. Старатели бросили работу, еще трое подошли с песков. В их руках железные лопаты с очень коротким древком.
– Кто вы такие? Зачем путаетесь по этакой гиблой трущобе? – спросил кривой старатель.
– Мы громовские приказчики, – ответил Прохор. – Слыхали про Громова? – хвастливо спросил он.
– Как не слыхать! Слыхали... Зверь добрый, – двусмысленно сказали старатели и переглянулись.
Прохор смутился. Хотел в спор вступить, да побоялся. Чтоб застращать, спросил:
– А вы, ребята, не видали – наши стражники должны сюда выехать, пять человек?
Старатели опять переглянулись, сказали: нет.
– Ежели есть у вас золото, я бы купил, – предложил Прохор.
– Есть-то есть... А какой толк в твоих деньгах? Деньги в тайге – тьфу! Нам одежда да харч надобен. Вот ежели б ты спирту привез али девок парочку... Слышь, торговый, снимай кожаный шебур, меняй на золото. Нам надобен...
Прохор отказался.
– Тогда ружье сменяй.
Филька Шкворень шепнул:
– Поедем, барин...
