А. В. Суворов В марте 1792 года Суворов создаёт прозаический отрывок, посвященный тому же князю Репнину, отрывок, известный как «Записка о Н. В. Репнине». Это образец суворовской сатирической прозы:
«Один меня недавно спросил: Qui a plus d'audace ou de dissimulation, que к/ нязь/ Репнин? (Кто наглее и скрытнее князя Репнина (франц. – А.З.)
Мне С. Андрея – «Ежели расточать милости, что останется при мире?»
П/ринц/ Де Линь – «Ежели так откладывать, у нас никто служить не будет»
Я ранен. – Поносит меня громогласно… и умирающему мне отдает благодушный кондолеанс.
Я под Измаил. – Простодушно: «Право, не его дело крепости брать. Увидите»…
Софизм: J'ai pense toute та vie au service, il est temps que je pense a mon ame. (Всю жизнь я думал о службе, время подумать мне о душе (франц. – А.З.).
– «Оставляете Суворова: поведет армию в Царьград или сгубит! Вы увидите».
С г/рафом/ Ник/олаем/ Ив/ановиче/м меня сплел жених/ом/. Стравил меня со всеми и страшнее.
Это экстракт.
Я ему зла не желаю, другом его не буду, разве в Шведенберговом раю».
Быстрота образной мысли, умение найти единственные в своём роде эффектные определения – «Это экстракт», «Швенденберговый рай». В набросках художественной прозы полководца выплеснулась его страстная натура, могучий темперамент, сложный жизненный опыт. Да и образ Репнина, созданный в стихах, письмах и вышеприведенной записке, оказывается рельефным, сложным, многомерным. Это и водевильный интриган, и бездельник-сибарит, напоминающий героя державинской оды «Вельможа». И масонство Репнина, его увлечение модной философией, раздражало Суворова, всегда видевшего в подобных блужданиях духа «гиену», разложение и смерть. Репнин, каким его создал Суворов, не соответствует народным представлениям об идеале, о национальном герое. Он – противник такого героя. И Суворов своей «репнинской эпопеей» обогатил собственную легенду новыми идеологическими оттенками.
Еще один суворовский прозаический отрывок – так называемая «Записка о пребывании в Петербурге», датируемая последними месяцами 1791 года. Этот отрывок – литературное предчувствие образа Санкт-Петербурга у русских писателей XIX–XX вв. Под пером Суворова возникает город-миазм – неосознанная перекличка со многими литературными произведениями, включая позднейшее замечательное стихотворение Я. П. Полонского «Миазм», кажется удивительной. У Александра Васильевича Суворова:
Здесь по утру мне тошно, с вечеру голова болит! Перемена климата и жизни. Здешний язык и обращения мне назнакомы. Могу в них ошибаться. Потому расположение мое не одинаково: Скука или удовольствие. По кратковременности мне неколи, поздно, охоты нет иному Учиться, чему до сего научился. Это все к поступкам, не к службе! Глупость или яд – не хочет то различать. Подозрения на меня быть не может: я честный человек. Бог за меня платит. Безчестность клохчет, и о частном моем утолении жажды. Известно, что сия умереннее, как у прочих. Зависть по службе! Заплатит Бог! Выезды мои кратки. Ежели противны, и тех не будет.
Санкт-Петербург уязвлял Суворова, возбуждал мнительность и подозрительность. Ещё во время командования Суздальским полком он болел в Петербурге, жаловался на невскую воду… Суворов «не верил Невскому проспекту» и не случайно свои жалобы уязвленного самолюбия поместил в городское пространство Петербурга, города, где «поутру мне тошно, с вечеру голова болит».
И снова поводом к написанию прозаического отрывка (и подоплёкой нескольких туманных намёков) стала обида человека, впутанного в жестокую интригу и проигравшего. В 1791 году Суворов получил самые серьезные «раны при дворе», которые, как известно, болели сильнее, чем солдатские раны полководца.
* * *
Поиски истоков мировой поэзии и музыки приводят нас к сюжетам древности. К тем временам, когда поэзия и музыка зарождались. Первые чувства, выраженные изначальными напевами, – это любовь, это удивление величием мироздания и патриотическое прославление героев. В седьмом веке до нашей эры в древней Элладе жил поэт Тиртей. Он слагал лаконичные боевые песни и марши – эмбатерии. Высокой легендой отозвалось представление современников о роли Тиртея во 2-й Мессенской войне. Дельфийский оракул велел спартанцам призвать военного советника из Афин. Афиняне, словно в насмешку над всегдашними соперниками, послали в Спарту хромоногого Тиртея, школьного учителя и поэта. И поэтическая героика Тиртея внесла перелом в ход войны, воодушевив спартанцев:
