Популярный термин того времени — шоковая терапия. Экономисты понимают это по-своему. Мы же настолько устали от всего, что с нами происходит последние шесть лет, что внутренне молим о пощаде:
Да, в медицине от подобного лечения отказались: не тот эффект, вреда больше, чем пользы.
Но тут же не медицина, тут экономика! Все будет хорошо! Сначала, правда, очень плохо и страшно, а потом — просто отлично!
Вот! Зато теперь нас всех называют господа! Ведь приятно, да? И дальше будет еще приятнее…
В киоске «Союзпечати» обложка журнала. Блокадник-доходяга в зимней шапке. И надпись: «Переживем ли мы следующую зиму?»
Что же за мерзавец это придумал? Мы и так уже на пределе. Неужели правда наступит голод? А почему бы и нет?
Люди начинают запасаться. Ведь всякое может быть. И что же? Винить потом себя, что дети голодают из-за нашей лени? Пока еще хоть что-то есть в магазинах, надо покупать и прятать на черный день. Все так и делают.
Анекдот того времени: Человек приходит домой с работы. Открывает дверь. На голову ему падает с антресолей пакет муки, потом бутылка с подсолнечным маслом.
— Хоть бы скорей наступил этот проклятый голод! — вопит хозяин дома, падая среди коробок с макаронами.
Наша «шоковая терапия» свелась к мародерскому растаскиванию того, что было создано прежде, и чудовищным спекуляциям. Сейчас-то можно с уверенностью подвести именно такой итог «лечения».
«Олька, мы тебя ненавидим!»
Я на работе. Во время переменки перемены звоню детям. Никто к телефону не подходит. А должны быть дома! Должны! Все трое! Убеждаюсь, что что-то случилось. Ухожу на следующий урок с намерением после него бежать домой. Уж очень тревожно.
Через сорок пять минут снова звоню. Ура! Дочка берет трубку.
— Что-то случилось, Оленька? Почему никто не подходил к телефону?
— Ох, мамочка! Такое случилось!
И она рассказывает.
У моей дочки пунктик: она любит, чтобы полы были чистые. Я, например, люблю гладить и стирать руками. Так из меня выходит стресс. А у нее лучший способ изгнания стресса — чистка полов. Вот они все пришли из школы, и Олька взялась подметать коридор. А братья носятся по нашему длинному коридору и ей мешают. Никак не дают убраться. Она не выдержала и затолкала их в кладовку, что в конце коридора, у самой входной двери. Кладовка большая, практически комната. Пусть посидят, пока она пол в порядок приведет.
Она закрыла дверь снаружи на задвижку. Братья принялись дружно биться в запертую дверь и вопить:
— А ну выпусти! Выпусти нас немедленно!
— Вот уберусь и выпущу. Сами виноваты, — отвечает Олька.
Она очень быстро закончила свою работу: никто же не мешал. А потом решила подмести на площадке у лифта. Вышла за дверь, а та и захлопнулась!
В то время у нас была всего одна входная дверь. Деревянная. И замок у нее был один, примитивный. Но даже деревянная дверь и даже примитивный замок надежно отделяли сестру от братьев, которые оказались запертыми в кладовке и ничего не понимали: внезапно Олька перестала отвечать на их вопли. А тут еще непрерывно звонит телефон, но она трубку не берет…
Олька, стоя на площадке, слышит телефонные звонки, понимает, что это я. Мало того, слышит она и вопли братьев:
— Олька! Открой немедленно! Олька! Мы тебя ненавидим! Открой!
Звонки продолжаются. Крики тоже.
Она подметает, как и было задумано, площадку у лифта. Что же делать? Как быть? Позвонила соседям в дверь, там никого. На улицу идти не может: она в одной футболке, а там мороз. Зима на дворе.
Что делать? Что делать?
И тогда ребенок разбегается и изо всех сил бросается на дверь. Та открывается! Вот счастье-то!
Через секунду и братья оказываются на свободе.
И никто никого больше не ненавидит.
Сослан
Мне на работу звонит репетитор по английскому моих детей, Фаина Семеновна. Просит срочно подозвать. Бегу с урока. Что случилось?
— Галина Марковна, не хочу вас пугать, но тут сейчас такое произошло…
Шла к нам на урок Фаина Семеновна, встретила во дворе своих учеников, как раз возвращающихся из школы. Зашли вместе в подъезд, поднялись на лифте на наш этаж, а у двери — черный человек. Ну, не в том смысле, как у Моцарта или Есенина, а смуглый, черноглазый и очень мрачный человек. Спрашивает:
— Ви с этай квартыры?
— Я учительница детей, их родители на работе, — вежливо отвечает ему Фаина Семеновна.
— Пирдай хазаин: если не будет мине машин, приду снова, детей зарэжу! Мине Сослан завут.
Можете представить ощущения Фаины Семеновны? Но она не упала в обморок. Она даже пыталась внушить черному человеку мысль о том, что родители этих детей — очень хорошие люди, что он в чем-то ошибается и что не надо так. И детей жалко.
