«Иногда мне не верится, что с того дня, когда Базиль Штойм, прожив и проучившись в нашем пансионате двенадцать лет, покинул его стены, прошло еще десять. Как быстро летит время, дорогой господин Кауфман! Сегодня наш Базиль уже молодой мужчина, я верю, настоящий солдат, ибо все воспитанники пансионата „Отечество“ становились в дальнейшем патриотами великой Германии. Несмотря на наши временные неудачи на фронтах, я твердо верю: конечная победа за нами!
Жаль, что вы мне не сообщили, где сейчас ваш сын, в каком он звании, на каких рубежах сражается с ненавистным врагом за бессмертные идеалы фашизма.
Я лично от себя и от всех своих коллег, педагогов и воспитателей пансионата „Отечество“ от всего сердца благодарю вас за ту сумму (вы слишком щедры, мой старинный друг), которую вы перечислили к юбилею нашего учебного заведения на наш банковский счет. Спасибо! Действительно трудные времена. Но я надеюсь, что через шесть лет, в 1950 году, когда пансионат будет праздновать свой полувековой юбилей, вы со своим сыном, увенчанные наградами Родины, будете нашими почетными гостями. Заранее приглашаю вас.
Александра Вербер.
14.02.44 г.».
Листок в клеточку из блокнота. Крупными буквами, заваливающимися влево, написано по-немецки. Машинописный русский текст на подколотом листке (сверху руки: «Скорее всего страница из письма, которое не хранилось полностью или в опись не попало»):
«…всех их ненавижу. Я, отец, остаюсь здесь только потому, что на этом настаиваешь ты. Мне противен этот русский лицей, все эти славянские рожи вокруг меня.
За два года у меня тут не появилось друга, они меня дразнят Фашистом и Швабом. И еще Меченым. И Франция мне не нравится, и этот вонючий пригород Парижа, в котором наш лицей. Хочу домой в Вилау, в дом фрау Вербер.
Ладно! „Идти предначертанной дорогой“. Это ведь ты вбил в мою голову эту идею: идти, идти к поставленной цели. Иду, отец, хотя и спотыкаюсь. Успехи мои в языках отменны: по-французски говорю свободно – ведь кругом эти французы, пишу тоже неплохо, хотя пока с ошибками. Хуже с русским. Особенно эта их идиотская грамматика. А болтаю уже сносно. Опять же в лицее вокруг меня одни „соотечественники“, и еще эта мадам Ксения Валентиновна кудахчет: „Дети, дети, мы говорим только по-русски“. Отец, ты не забыл обещания – приехать на день моего рождения? Как-никак четырнадцать лет. А пока, может быть, ты пришлешь мне денег на мотоцикл? Ведь обещал. Тут у многих мотоциклы. Я о тебе скучаю. А еще больше скучаю, если честно, о своих друзьях, оставшихся в Вилау. Никого на свете…»
На этом обрывался текст на сохранившемся листке из письма Василия… Кто знает, под какой фамилией жил и учился сын Никиты Толмачева в русском лицее, расположенном в пригороде Парижа…
Глянцевый лист бумаги. Шапка тиснеными черными буквами, по-французски (Вениамин Георгиевич читал на этом языке, – правда, со словарем): «Клиника Колодье и Ко, Елисейские Поля, 123-бис, Париж, Франция».
Машинописный текст на немецком языке (перевод – на подколотом листе):
«Глубокоуважаемый г-н Кауфман!
Всесторонние исследования и анализы убедили меня и моих коллег, что операцию на левом ухе по удалению родимого пятна на мочке вашему сыну делать не следует. Во всяком случае, сейчас, пока развитие и рост молодого человека продолжаются. Впрочем, я убежден, что и по достижении пациентом совершеннолетия от операции надо отказаться. Дело в том, что в тканях „родимого пятна“ обнаружены законсервированные раковые клетки. Только, ради бога, не пугайтесь: подобные клетки есть в теле каждого человека, и, как правило, они навсегда заблокированы здоровыми силами организма. Их развитие могут спровоцировать разные обстоятельства. Не буду вдаваться в медицинские подробности. В вашем случае таким обстоятельством может стать хирургическое вмешательство.
Конечно, рискнуть можно. Более того – я вам гарантирую 80 процентов успеха. Но остаются 20 процентов риска.
Еще раз советую: давайте не будем подвергать молодую жизнь опасности. С таким крохотным физическим дефектом вполне можно жить. И жить счастливо.
С искренним уважением,
Жан Колодье, профессор,
доктор медицинских наук,
Париж. 7.11.44 г.».
«Не сомневаюсь, Арчил сразу или почти сразу предположил это, вычислил. Нужны были только доказательства, подтверждения. И вот они! Василий Никитович Дакунин, владелец фирмы „Амулет“, бывшей фирмы, – сын Никиты Никитовича Толмачева, лжеграфа Оболина, военного преступника Пауля Кауфмана. И он же – главный организатор и вдохновитель похищения из музея сервиза „Золотая братина“».
– Вениамин Георгиевич! – прервал размышления Мирова голос работника спецхрана. – Вас к телефону! Из Рима. Перевели на наш аппарат. Сюда, пожалуйста!
