Нам действительно нужны Гоголи и Щедрины. Но такие Гоголи, Чтобы нас не трогали.
Повесть Солженицына осуждала советскую действительность, это прямо «трогало» руководство, и они единодушно сказали, что повесть печатать нельзя.
В ноябре 1962 года на очередном Пленуме ЦК партии Хрущев вдруг, неожиданно, как делал многое, отошел от темы заседания, рассказал о повести Солженицына, и заявил:
— Это важная и нужная книга. — Но фамилии автора выговорить не мог и назвал его Иваном Денисовичем, так ему было проще.
На пленум привезли еще несколько сот экземпляров «Нового мира» с повестью Солженицына, и все участники расходились с двумя книжками под мышкой: красная — с решениями пленума, синяя — журнал с повестью Солженицына.
Как всегда Хрущев рубанул с плеча, разрешил Твардовскому:
— Печатайте!
И в Союзе писателей сразу закрутилась-завертелась вокруг Солженицына мышиная возня. Секретариат Союза писателей осторожно поинтересовался у Хрущева:
— Можно ли принять Солженицына в Союз писателей?
— Принимайте.
В Дом литераторов Солженицына привез на машине Твардовский. Внутри, прямо у входа, его встречал Ильин. Солженицын, высокий, худощавый, с напряженным выражением лица, с интересом оглядывался по сторонам. Их путь пролегал через ресторан, там собрались писатели второго эшелона — члены правления или жаждущие стать членами «акулы». При появлении Солженицына в почетном сопровождении Твардовского и Ильина они молча на него уставились неожиданная слава и поддержка самого Хрущева были мечтой для каждого. А Солженицын острым глазом опытного «зэка» замечал на столах большое разнообразие блюд: питались писатели хорошо, много лучше других.
Поднялись на второй этаж, к начальству. Открыли дверь в кабинет, но Солженицын сначала подошел к секретаршам Таисии и Вере, пожал им руки. Заметив сидевшего позади них Павла Берга, подошел и пожал руку и ему. При этом он так проницательно взглянул на Павла, будто сразу угадал, кто это и почему тут сидит. Павел вспомнил, что современники Льва Толстого тоже говорили о проницательном, все угадывающем взгляде великого писателя.
Ильин мягко взял гостя под локоть:
— Александр Исаевич, пожалуйста, в кабинет первого секретаря, там собрались секретари правления, все ждут вас.
— Будете обсуждать мою кандидатуру?
— Нет, ваша кандидатура уже прошла утверждение. Секретари хотят познакомиться с вами и побеседовать о литературных делах и планах.
В кабинете сидели «киты», все встали, Солженицын обошел всех, со всеми поздоровался за руку.
Все хотели похвалить нового коллегу. Раздавались слова, произносимые важным тоном:
— Я получил громадное удовольствие…
— Очень живо написано…
— Представлены выпуклые образы…
— Главный герой Шухов виден как живой.
— Речь действующих лиц очень типичная…
— Можно поздравить Александра Исааковича…
Солженицын поправил:
— Исаевича.
— Да, извините, можно поздравить Александра Исаевича с вступлением в наш Союз.
— Мы очень рады, что теперь вы член нашего Союза.
«Киты» разливались соловьями, для них главным было то, что сам Хрущев рекомендовал принять Солженицына в Союз. А герой дня слушал внимательно, наклонив голову, что-то записывал в маленький блокнот. Ему предложили:
— Вы хотели бы что-нибудь сказать?
— Да, я хочу поблагодарить особенно Александра Трифоновича Твардовского, без его помощи не по силам было бы мне опубликовать «Ивана Денисовича». Видите ли, мой путь в Союз писателей не был легким, я тянулся в литературу неосмысленно, плохо сознавая, зачем это мне и зачем литературе. Я изнывал от того, как трудно было находить свежие темы для рассказов. Страшно подумать, каким бы писателем стал я, если бы меня не посадили. Вот там-то я и увидел удел современного русского писателя, озабоченного правдой: писать надобно только для того, чтобы обо всем не забылось, стало когда-нибудь известно потомкам. Было мне суждено уцелеть, а другие, может быть, с большим даром, сильнее меня, погибли за колючей проволокой. Целая национальная литература осталась там, погребенная не только без гроба, но даже без нижнего белья, с биркой на пальце ноги. Двенадцать лет я писал и писал, и уже и смирился было с пожизненным молчанием. Сильное преимущество подпольного писателя — в свободе его пера. Но понурая свинка глубоко корень роет. И только непредсказанное, невероятное чудо роспуска миллионов невинно заключенных, соединенное с начатками человеческого законодательства, перехлестнуло прежние устои, которые всем казались незыблемыми.
