Мерджок, «Двести семьдесят девять способов убить взрослого человека»Пока я нес тело посланницы вниз по лестнице, моя дорогая малышка семенила передо мной, освещая мне путь свечой. В один ужасный миг я порадовался тому, что Молли мертва и не видит, чего я требую от нашего ребенка. По крайней мере, мне удалось отвлечь Би на достаточно долгий срок, чтобы она не оказалась свидетельницей того, как я убиваю Белую. Я воспользовался двумя «точками крови» на горле девушки. Едва я к ним прикоснулся, она поняла, что я собираюсь делать. Ее слепой, кровавый взгляд встретился с моим, и на миг на ее лице отразилось облегчение и дозволение. Но когда я надавил, она рефлекторно вскинула руки и схватила меня за запястья. Она сражалась, боролась за последние мгновения жизни, исполненной боли.
Она слишком ослабела, чтобы сопротивляться всерьез. Лишь немного меня поцарапала. Я уже давно, очень давно никого не убивал. Я никогда не испытывал возбуждения от убийства, как случается с некоторыми. Ни разу оно не доставило мне радости, удовлетворения или даже ощущения достигнутой цели. Когда я был молод, то относился к каждому убийству как к задаче, которую следовало выполнить, умело и хладнокровно, а потом – попытаться не думать о случившемся слишком уж долго. Той ночью, несмотря на первоначальное согласие посланницы и даже учитывая то, что я спасал ее от долгой и мучительной смерти, я совершил, наверное, самое трудное убийство за всю свою жизнь.
А потом вынудил свою маленькую дочь сделаться его соучастницей, заставил ее молчать. Не я ли с полным правом сопротивлялся тому, чтобы Чейд и Кетриккен сделали из нее Видящую со всеми вытекающими последствиями? А ведь они точно не заставили бы ее участвовать в подобном. Я так гордился тем, что давным-давно никого не убивал. Молодчина, Фитц, продолжай в том же духе. Не разрешай взвалить бремя Видящих на хрупкие плечи дочери. Вместо этого сделай из нее ученицу убийцы.
В имении вроде Ивового Леса всегда найдется куча лишнего хвороста и веток. Обычно их сваливают где-нибудь в сторонке, чтобы потом сжечь. Наша куча находилась за загонами для окота овец, на пастбище. Я нес завернутую в кокон из одеяла посланницу и первым шел через высокую, покрытую снегом траву, сквозь зимнюю ночь. Би тихонько шагала позади меня. Это было неприятное путешествие сквозь тьму и сырость. Дочь ступала по моим следам. Мы подошли к припорошенной снегом куче колючих и ломких ветвей, срезанных и брошенных кустов терновника и сучьев, что упали с деревьев на границах пастбища, но были слишком тонкими, чтобы использовать их как дрова. Как раз то, что мне требовалось.
Я опустил свой груз, и завернутый в одеяло труп неровно лег поверх кучи веток. Я прикрыл его другими ветками, сделал кучу более плотной. Би наблюдала. Наверное, стоило бы отослать ее обратно – пусть идет в мою комнату и ложится спать. Но я знал, что она не подчинится, и подозревал, что увидеть собственными глазами, как я воплощаю свой замысел, будет для нее не так ужасно, чем позволить воображению дорисовать эту картину. Мы вместе отправились за маслом и углем. Она смотрела, как я разбрызгиваю масло над ветками и щедро поливаю им завернутое тело. Потом мы его подожгли. Вечнозеленые ветки и колючки были смолянистыми, они быстро загорелись, и их пламя высушило более толстые ветки. Я боялся, что они сгорят быстрее тела, но пропитавшаяся маслом перина занялась и начала сильно гореть, источая резкую вонь. Я принес еще веток для нашего костра, и Би мне помогла. Она всегда была маленькой и бледной, и холодная ночная тьма еще больше выбелила ее, а красные отблески пламени, плясавшие на ее лице и волосах, стоявших торчком, превратили мою дочь в духа смерти из старой сказки.
Погребальный костер горел хорошо, пламя вздымалось выше моей головы. Свет вынудил ночь расступиться. Вскоре мое лицо ощутило приятное тепло, а спина по-прежнему мерзла. Я подобрался ближе – туда, где было совсем жарко, и подтолкнул концы веток внутрь, добавил еще немного дров. Когда я бросил в огонь покрытую инеем ветку, он затрещал и зашипел, как будто что-то сказал. Языки пламени поглотили нашу тайну.
