Чтобы ружье мне в руки взять?..
Глава XIV
Старик Харидимос небольшим фонарем освещал извилистую козью тропу. Хмель еще не прошел, потому ступал он неуверенно, то и дело падал и, кряхтя, поднимался и плелся дальше.
– Проклятое зелье! – бормотал он. – С ног сшибает!
Ему до смерти хотелось перемолвиться словечком с Козмасом, но тот явно не намерен был останавливаться.
– Хозяин, давай присядем, поговорим чуток, а то сил моих нет.
– Какие разговоры, Харидимос?! Да и где садиться – не видишь, под ногами вода! Давай двигай поживее.
Козмас торопился: как только рассветет, их могут заметить из долины турки. Но карабкаться по горам было тяжело. Навстречу им по склонам неслись бурлящие ручьи, земля сделалась скользкой, все небо было расчерчено серебристыми зигзагами молний, гром эхом перекатывался от горы к горе.
– Ну поговори со мной, сделай милость! – опять умолял старый пастух. – Расскажи, как живут в том мире, откуда ты приехал. Европейцы такие же люди, как мы, или больше похожи на чертей?
У Козмаса не было никакого желания вести разговоры: к чему тратить драгоценное время на пустую болтовню? Он молча шагал в темноте, не чувствуя обрушивающихся на него с неба потоков воды, будто был одной из этих критских скал, заждавшихся живительной влаги.
Наступила зима. Всевышний точно сжалился над Критом: зарядили дожди, притушили пламя поджигаемых турками греческих деревень и монастырей, а также турецких деревень и мечетей, в отместку спаленных христианами. Уцелевшие возвращались к своим руинам и начинали все отстраивать заново.
Израненный, измученный Крит снова впрягался в ярмо. А в горных пещерах и обителях все еще собирались капитаны, надеясь неизвестно на что. По нескольку раз перечитывали послание митрополита, которое доносило до них голос Греции. Чертыхались, ругали всех и вся, бросали злобные взгляды на небо, сжимали кулаки, но, в конце концов, покорно склоняли головы, вкладывали кинжалы в ножны, прятали ружья на чердаках и, скрепя сердце, возвращались к будничным делам – торговле или пахоте.
Спустился с гор и капитан Поликсингис в обшитой черным крепом феске. Поставил свечу перед иконой святого Мины, покровителя города, пошептал ему что-то и отправился открывать свою лавчонку. Но все валилось у него из рук, никого он не желал видеть – ни суетливых, озабоченных горожан, ни крестьян, въезжавших в крепость через Ханиотские ворота, ни скот, груженный чудом сохранившимися лимонами, апельсинами, бочонками вина и оливкового масла. Губы капитана застыли в вечной гримасе боли. Там, в горах, ему хоть ненадолго удавалось забыться, а здесь…
Он уже раскаивался в своем поступке. И зачем только мы слушались митрополита, думалось ему, зачем покорились Греции? Вот капитан Михалис, дикий Вепрь, единственный среди нас оказался умным. Разве не лучше было погибнуть в горах? Кому она нужна, такая жизнь?..
Поликсингис сидел на пороге лавки, вздыхая и покуривая наргиле. Мимо прошел отец Манолис, его замызганную рясу трепал ветер. Этот так и не покинул Мегалокастро: хоронил, крестил, освящал и наживался на людском горе, отращивая себе еще один подбородок. Сейчас он держал в руках святую чашу. А следом за ним шел Мурдзуфлос, бледный, заплаканный, с зажженным, несмотря на обеденный час, фонарем. Поликсингис перекрестился. Он уже знал печальную новость: священник шел соборовать капитана Стефаниса, который, возвращаясь домой, напоролся на турецкий сторожевой корабль, и в сражении пушечным ядром ему оторвало обе ноги.
– Упокой, Господи, его душу! – прошептал капитан Поликсингис. – Старик был настоящим воином.
Сокрушенно покачав головой, он хотел было вернуться в полумрак своей лавки, но тут краем глаза заметил Вендузоса. Тот шел мимо, укутанный в одеяло, но все равно дрожал от холода, шел и разговаривал сам с собой. Вот уже два дня Вендузос, как неприкаянный, слонялся по улицам и думал, как быть дальше: то ли забрать от кума Йоргараса жену и дочерей, снова открыть таверну, то ли плюнуть на все, вернуться к капитану Михалису и доказать ему, что он тоже мужчина. А то свирепый капитан обошелся с ним позавчера как с полным ничтожеством. «Прощай, Вендузос! – сказал он ему, посылая в город с письмом к митрополиту. – Иди и больше сюда не возвращайся. Я на тебя не в обиде: что взять с Вендузоса!»
