Глава 48
Городской парк посреди Винка даже среди ночи выглядит ухоженным и чистеньким. В нем не найдешь ни листика не на своем месте. Дорожки чище инструментов иных дантистов, и трава своей зеленью пристыдит зеленую краску.
Здесь так всегда. В любое время года одно и то же.
Жители Винка не задают вопросов. И, хотя травка так и просит раскинуть на ней пледы для пикника или побегать в пятнашки, подобное строго запрещается – никто не ходит по траве, никогда и ни за что. Потому никто и не испытал странного чувства, что накрыло бы их при такой попытке – как будто проходишь сквозь стенку пузыря, попадая из реального, уязвимого, подверженного переменам мира в другой, идеальной сохранности, где приятный летний денек словно застыл в акриле.
Посреди Винка, за пределами дорожек, в сущности, не парк, а память, мгновенье, не замаранное движением времени.
У нездешних свои представления о том, как должен выглядеть городок. Некоторые пейзажи нуждаются в охране. По ним нельзя ходить – это подпортит их совершенство. Они такие, как есть, – навеки.
Но сейчас, в глухой ночи, кто-то появляется.
Это – так бы решил случайный наблюдатель, окажись он здесь, – мальчик лет девяти в тапочках и пижамке с кроликами, чуть попахивающей дымом. Очки ему велики, к тому же они без стекол. И он без конца поправляет их на носу. На плече у мальчугана маленький рюкзак, и в нем при каждом шаге что-то тихо позвякивает.
Недовольно крякнув, мальчик останавливается, открывает рюкзачок и достает из него два тонких, как лезвие бритвы, идеально посеребренных ручных зеркальца. Запустив руку глубже, вытаскивает большой носовой платок. Заворачивает в него одно зеркало и снова прячет в рюкзак.
Делает несколько шагов – больше ничто не звенит. Мальчик удовлетворенно кивает.
Отойдя к краю дорожки, к самой траве, он всматривается в темноту парка.
– Хм, – произносит он глубоким сценическим голосом.
Слева от него, на краю парка, белокаменное здание суда. На другом краю, справа, девственно белый геодезический купол и рядом поблескивающее чернотой дерево-памятник.
Мальчик почесывает подбородок. Поправляет очки и делает шаг вперед. По коже расползаются теплые струйки, его охватывает странное ощущение, словно он шагнул в старое фото. Но ему это ничуть не вредит, по крайней мере с виду.
– Кажется, успешно, – все тем же глубоким голосом произносит мальчик и оглядывает залитый луной парк. – Ну, где же ты?
Он медленно идет дальше, поглядывает по сторонам, склоняя голову и порой выставляя ладонь, как ищущий воду лозоходец.
– Я знаю, ты здесь, – тихо говорит он. – Я тебя видел, когда взлетел в небо. Когда… умер. Без этих сосудов все выглядит намного яснее.
Он, нащупывая дорогу, крадется по парку. Свет фонарей, прорезая листву, выписывает на траве причудливые вензеля. Путь его извилист, мальчик сворачивает и петляет, пока перед ним не вырастает один конкретный предмет.
Белая луна купола в пятнах теней, пустая, но почему-то внушительная. Высотой не меньше тридцати футов.
– А, – тихо говорит мальчик, – вот ты где.
Еще шаг вперед, и он поднимает ладонь к поверхности купола. Но не прикасается. Не смеет коснуться.
– Как же долго ты здесь пробыл… – шепчет он.
Купол молчит. Но чувствуется – он слышит и видит, как тотем забытого бога, оставившего в идоле частицу себя.
Мальчик, отвернувшись, решительно уходит, пересекает улицу и скрывается в темноте за обочиной.
В Винке есть места, в которых больше одного места. Места, уводящие в неожиданные места. Комнаты в комнатах, двери в дверях, миры, запрятанные в наперсток или чайную чашку.
Надо только знать, где искать.
Глава 49
Мона смотрит на экран и не видит: смотрит сквозь него, за него, в ушах гремят услышанные слова.
