Caesare magna fuit, nunc Roma est maxima: Sextus Regnat Alexander, ille vir, iste deus. Рим был великим при Цезаре, ныне же стал величайшим: Царствует в нем Александр: тот — человек, этот — бог.
И страшнее всякого противоречия казалось Джованни это беззаботное примирение Бога и зверя.
Рассматривая живопись, в то же время прислушивался он к разговорам вельмож и прелатов, наполнявших залы в ожидании папы.
— Откуда вы, Бельтрандо? — спрашивал феррарского посланника кардинал Арбореа.
— Из собора, монсиньоре.
— Ну, что? Как его святейшество? Не утомился ли?
— Нисколько. Так пропел обедню, что лучшего желать нельзя. Величие, святость, благолепие ангелоподобное! Мне казалось, что я не на земле, а на небе, среди святых Божьих угодников. И не я один, многие плакали, когда папа возносил чашу с Дарами…
— От какой болезни умер кардинал Микеле? — полюбопытствовал недавно приехавший французский посланник.
— От пищи или питья, которые оказались вредными его желудку, — ответил вполголоса датарий, дон Хуан Лопес, родом испанец, как большинство приближенных Александра VI.
— Говорят, — молвил Бельтрандо, — будто бы в пятницу, как раз на следующий день после смерти Микеле, его святейшество отказал в приеме испанскому послу, которого ожидал с таким нетерпением, — извиняясь горем и заботой, причиненными ему смертью кардинала.
В этой беседе, кроме явного, был тайный смысл: так, недосуг и забота, причиненные папе смертью кардинала Микеле, заключались в том, что он весь день пересчитывал деньги покойного; пища, вредная для желудка его преподобия, был знаменитый яд Борджа — сладкий белый порошок, убивавший постепенно, в какие угодно заранее назначаемые сроки, или же настойка из высушенных, протертых сквозь сито шпанских мух. Папа изобрел этот быстрый и легкий способ доставать деньги: в точности следя за доходами всех кардиналов, в случае надобности, первого, кто казался ему достаточно разбогатевшим, отправлял на тот свет и объявлял себя наследником. Говорили, что он откармливает их, как свиней на убой. Немец Иоганн Бурхард, церемониймейстер, то и дело отмечал в дневнике своем среди описаний церковных торжеств внезапную смерть того или другого прелата с невозмутимой краткостью:
«Испил чашу. — Biberat calicem».
— А правда ли, монсеньоры, — спросил камерарий, тоже испанец Педро Каранса, — правда ли, будто бы сегодня ночью заболел кардинал Монреале?
— Неужели? — воскликнул Арбореа. — Что же с ним такое?
— Не знаю наверное. Тошнота, говорят, рвота…
— О Господи, Господи! — тяжело вздохнул Арбореа и пересчитал по пальцам: — кардиналы Орсини, Феррари, Микеле, Монреале…
— Не здешний ли воздух, или, может быть, тибрская вода имеют столь вредные свойства для здоровья ваших преподобий? — лукаво заметил Бельтрандо.
— Один за другим! Один за другим! — шептал Арбореа, бледнея. — Сегодня жив человек, а завтра…
Все притихли.
Новая толпа вельмож, рыцарей, телохранителей, под начальством внучатого племянника папы, дона Родригеса Борджа, камерариев, кубикулариев, датариев и других сановников Апостолической Курии хлынули в покои из обширных соседних зал Папагалло.
«Святой отец, святой отец!» — прошелестел и замер почтительный шепот.
Толпа заволновалась, раздвинулась, двери распахнулись — и в приемную вступил папа Александр VI Борджа.
III
Вмолодости он был хорош собою. Уверяли, что ему достаточно взглянуть на женщину, чтобы воспламенить ее страстью, как будто в глазах его сила, которая притягивает к нему женщин, как магнит — железо. До сих пор черты его, хотя расплылись в чрезмерной тучности, сохранили величавое благообразие: смуглый цвет лица, череп голый, с остатками седых волос на затылке, большой орлиный нос, отвислый подбородок, маленькие, быстрые глазки, полные живостью необыкновенною, мясистые, мягкие губы, выдававшиеся вперед, с выражением сластолюбивым, лукавым и в то же время почти детски-простодушным.
