Щадите кровь свою, я умоляю вас, Чтоб вопли ваши мне не слышать сотни раз!»
И со сладострастием литературного гурмана он восхвалял «Налой» Буало, «Сумасброда» Мольера, трагедии Корнеля. После обеда он становился «возвышенным». Молодой Стапфер не без лукавства заметил, что именно тогда ставились и разрешались сложнейшие проблемы: бессмертие души, сущность Бога, необходимость молитвы, абсурдность пантеизма, абсурдность позитивизма, две бесконечности. «О, как ограничен атеизм! Как он скуден! Как он абсурден! Бог существует. Я больше уверен в Его существовании, чем в своем собственном… Что касается меня, то я и четырех часов не провожу без молитвы… Если я ночью просыпаюсь, то сразу начинаю молиться. О чем я прошу Бога? Чтоб Он даровал мне свою силу. Я хорошо знаю, что хорошо, что плохо, но я не нахожу в себе силы делать то, что я считаю хорошим… Мы существуем в Боге. Он творец всего. Но было бы ложным утверждать, что он сотворил мир, ибо Он творит его постоянно. Он – это Я бесконечности. Он является… Адель, ты спишь?»
Госпожа Гюго прибыла в тот вечер на Гернси и прожила там очень недолго. Теперь она была импозантной дамой шестидесяти четырех лет, с высокой прической из крупных локонов, в нарядном платье, подчеркивавшем ее пышные формы. Она поражала молодого Стапфера тем, что с торжественным видом изрекала очевидные вещи: «Вы из Парижа, сударь?.. Ах, Париж! Величайший город мира!..» Время от времени она исправляла ошибки в речи своей сестры: «Ах, Жюли, как ты можешь говорить: „Не хотите ли медока?“ Надо говорить: медокского вина».
О современных писателях Виктор Гюго отзывался без обиняков. Его удивляло, что критика вознамерилась раскрыть «великое значение поэзии Мюссе… Я нахожу очень верным и прелестным определение, которое ему когда-то дали: мисс Байрон… Он во многом уступает Ламартину… Есть только один классик в нашем веке, единственный, вы понимаете? Это я. Я знаю французский язык лучше всех. После меня идут Сент-Бёв и Мериме… Но этот последний – писатель короткого дыхания. Сдержанный, как говорят. Вот уж действительно хорошая похвала писателю. Тьер – это писатель-швейцар, нашедший читателей-дворников… Курье – гнусный малый. У Шатобриана много превосходных сочинений, но это был человек без любви к человечеству, отвратительная натура. Меня обвиняют в том, что я был горд; да, это верно, моя гордость – это моя сила».
