Первая любовь
В казарме тихо… Крест рамы и каждая неровность стекла вырисовываются в пятне лунного света на полу; полотенце, упавшее с гвоздя, похоже на разлитое молоко. Оно мешает думать, его хочется поднять. Но это простое движение представляется Ольге неловким и тяжким, и она откладывает его с минуты на минуту. Она глядит на это полотенце не отрываясь, глазами, которые показались бы со стороны необычайно большими и необычайно темными.
Сергей лежит рядом с нею, подобрав к подбородку колени; его дыхания не слышно, плечо под одеялом еле заметно поднимается и опускается. Чужое лицо с поджатыми губами — восковое и каменное лицо человека, несколько месяцев тому назад ничем не выделявшегося для нее среди тысячи других, — застыло около ее обнаженной руки. И, боясь оглянуться на него, как долгожданное наследство, оказавшееся грудой тряпок, перебирает девушка все, что связывало ее с этим согнувшимся в три погибели человеком.
Первый раз она увидела его на водной станции имени Коминтерна; он прыгал «ласточкой» с четвертой площадки. Сотни глаз опускались вслед за ним с высоты двенадцати саженей; сотни голосов одобрительно ахнули, когда распластавшийся в воздухе, откинувши руки, он ловко согнулся за аршин до реки и стрелою влетел в закипавшую воду. Вот таким: обнажающим в широкой и победительной улыбке белые мелкие зубы; танцующим с подчеркнутой и развязной небрежностью знатока; с отпечатком ловкости, сытости, самоуверенности во всех движениях и запомнила и полюбила она его.
Он был всюду своим человеком — знал прежде всех, когда и как будут пересматривать расценки, кто будет назначен вместо спившегося заведующего клубом, а приходя с заседания бюро комсомольской ячейки, рассказывал смешные истории о семейной жизни директора. Веселый и общительный, он ходил на все экскурсии и вечеринки, брал призы на конкурсах гармонистов и хвастался в своей компании: «Я по натуре — коллективист».
Не было в нем неряшливой раскидистости казарменных обитателей; никогда не мог бы он выйти на работу с разорванной полой. Не мог бы есть пирожные на последние деньги и забыть час и день делового свидания. Десятки фотографий висели на чистых стенах его каморки: он был снят с родителями, в группе заводского актива, в трусиках на берегу Крыма. Казалось, всю жизнь его — безупречную и значительную — можно было прочесть по этой общедоступной галерее.
Толстую пачку его пожелтевших статей, вырезанных из стенных газет, нашла она как-то, перебирая носовые платки и полосатые рубахи в его корзинке, и надолго задумалась, не вставая с корточек. Не о таком ли человеке мечтала она всю жизнь? Но чего же в таком случае не хватало ему, что вызывало в ней так часто томящее недовольство и тревогу?
…В ночь, когда она впервые пришла в его каморку и с закрытыми глазами, притворившись спящей от растерянности и смущения, пролежала до утра, она видела, как в глубокой темноте он чиркнул спичку и заглянул под одеяло. («Я хотел узнать, девушка ли ты», — признался он позже.) Она слышала, как утром, повязывая перед зеркалом галстук, он пел:
Марш вперед, Друзья в поход, Красные шоферы! Звук лихой Зовет нас в бой — Заводи моторы!..
По движениям его локтей было видно, что галстук не завязывается, он терпеливо принимался за него вновь и вновь, и вот эти острые локти, ходящие ходуном, сытая шея, коротко-подстриженный, почти обрубленный затылок беспощадно рвали паутину признательности, которую начала было прясть она вокруг его имени, его голоса, его походки.
«Уходи пораньше, — настоял он, — пока мы не женились, тебе неудобно ночевать у меня». И, стараясь не стукнуть дверью, стараясь не ступать на каблуки, кралась она от него на рассвете. Вот-вот, казалось ей, распахнутся все сорок дверей по обе стороны коридора, сотни глаз будут провожать ее до далекой лестницы, сотни восклицаний «шлюха», «потаскушка» обожгут ее, подталкивая в спину. И шорох мыши заставлял чаще биться сердце: «Вот — началось!»
