Ты научи мой русский стихКизиловым струится соком.
Ведь он все свои стихи кровью писал – без этого поэта нет. «Других уж нечего считать, они под хладным солнцем зреют». Чтобы удивить друзей, написал своей кровью «Поэтам Грузии». Нравилась ему Нино Табидзе, но она была женой друга. Когда Сергей на её глазах порезал себе палец, она тихонько вскрикнула. Однако, привычная ко всяким проделкам поэтов, потом рассмеялась. Она поняла его правильно – женственная, чудесная, настоящая муза. Сергей сделал надпись на книжке «Русь советская»: «Люби меня и „голубые роги“. Поэтический союз лучших певцов Грузии».
Там же, на Коджорской, рассказали ему древнюю легенду о кизиле. В нём и сила мужчины, и стать, и доблесть. Он подстегивает энергию человека.
Читали Пушкина: кто наизусть, кто по книге. Находили оттенки, смысл и красоту там, где раньше не замечали. Это было подлинным чудом. Вино, кизиловый сок, тесный круг друзей, ароматный, тёплый ветерок – всё усиливало впечатление. Разве он не за тем же приехал на Кавказ, что и гении до него? «Подсмотреть свой час кончины…» Но Пушкин светел, его мудрость легка. Кто из друзей читал «Евгения Онегина»? Неважно. Именно тогда у Сергея появилась идея: поэму, о которой он давно мечтал, такую, которая отразила бы всё это время, весь слом крестьянского быта, вот эту поэму надо писать, опираясь на стилистику этой великой пушкинской вещи. Только что в ней будет главным? Сам смысл новой жизни. Не любовь же, как у Пушкина. Отказ из гордости, обиды, принципов чести – всё это старо, да и не трогает его душу. Настоящая любовь не может быть воплотившейся. Это то же самое, что пытаться ласкать цветок – он сомнётся, умрёт. Людские губы гибельны для нежного шёлка, из увядших лепестков упорхнёт жизнь. Что за страсть ты выжмешь из цветка? Воплотившаяся любовь – это дань смерти, чёрту, зверю, тёмной стороне человека. Она похотлива и грязна. Не такой любовью живёт душа. Он и от Исиды ушёл, потому что… сейчас её любит сильнее. Только разве расскажешь об этом? Он бы встретил её, как тогда, когда выплыла к нему из пролётки, посмотрел в глаза. Разве может быть что-то выше этого? Его первая любовь, к Анне, не воплотилась. Оставшись лучшим, самым чистым воспоминанием.
Не у всякого есть свой близкий,Но она мне как песня была,Потому что мои запискиИз ошейника пса не брала…
Этот стих – «Сукин сын» – словно запевка к его будущей поэме.
Приходил художник Илья Рыженко. Резкий на слово, с грубыми, крупными крестьянскими руками, простым и светлым лицом. Очень нравились Сергею его обороты и выражения. Уж так умел сказать – сочно, образно, зримо. И правду говорил всегда. Картины его были сказочными, будто видел в реальности иной мир. Прямо, без обиняков советовал: «Нечего грустить! Дался тебе этот старый уклад. Новый будет, берёзки никуда не денутся. Ты покажи души простых людей, как они меняются, а то упустишь время – потом жалеть будешь…» Сергей слушал его внимательно, а Рыженко испепелял его пронзительностью зелёных, наивных и добрых глаз.
Ему рассказывали, что в прессе всячески издеваются над его стихами. Журнал «Крокодил» вышел с неподписанной ругательной статьёй о нём. В первый же сезон московский Театр сатиры в Гнездниковском переулке избрал именно его в качестве мишени для шуток. «Маяковский» выпихивал «его» со сцены пинком под зад. Этот пинок – просто символ, что его надо выкинуть из литературы, из жизни России вычеркнуть. Вот поэтому он «из Москвы надолго убежал». Нет там для него воздуха…
