Мгновенья счастья с тобой $$$$$$добавляют мне лет, Мне слишком дорого стоил $$$$$$«счастливый билет», Я слепо верю глазам, $$$$$$когда в толпе $$$$$$$$$$$$вдруг различаю людей. Но только каждый второй $$$$$$пришел вбить гвозди в ладонь. Я знаю, что будет после $$$$$$подобного до: Рукопожатье мое $$$$$$хранит отчетливый $$$$$$$$$$$$оттиск гвоздей.
Я не ищу чужих истин $$$$$$в паленом вине, Мой покореженный крест $$$$$$навечно будет при мне. Без тех, кто $$$$$$непозволительно трезв, $$$$$$$$$$$$мир непростительно лжив. Кто без надежды, но с верой, — $$$$$$опасен вдвойне. Я знаю точно одно: $$$$$$любовь — мой повод к войне, И с каждой ночью $$$$$$еще на чуть-чуть $$$$$$$$$$$$здесь подрастают ножи.
…Я отказываюсь разговаривать в таком тоне и терпеть подобный бред.
— Ты сейчас разговариваешь «с нами со всеми» или конкретно со мной? Тебе лично мне есть что предъявить, кроме того, что я сама тебе о себе насочиняла?
Он слегка увял. Я вообще не понимала предмета разговора. — А какое тебе дело до моих реакций? Немного странно предъявлять человеку за реакции организма, которые он не контролирует головой. Но я что, с такой мелочью не справлюсь? И какое это вообще может иметь значение, как я реагирую на кровь? Мало ли где там у меня какое ощущение промелькнуло? И что с того? Эта минутная дурнота — она что, сможет как-то повлиять на мои поступки? Когда будет надо, эта моя слабость никого не подведет… И если моего друга собьет машина, ничто не помешает мне пойти и делать все, что нужно, сколько бы крови там ни натекло…
Почему, почему я тогда это сказала?!
День рожденья его смерти
В день рожденья Гитлера — 20 апреля — я сидела на московской кухне и звонила в Бункер. Дежурный радостно отрапортовал:
— Тишина нет, Соловей — в больнице…
Чего?
Как это — в больнице?..
Я недоуменно рассматривала телефонную трубку. А что он там делает? Я была абсолютно уверена, что элементарно выцеплю Соловья и на раз обстряпаю все дела. Там делов-то. В конце марта он ездил в Самару на суд по бунтовщикам на зоне — и я так с тех пор его и не видела. Что там происходит? Пусть рассказывает. Это очень важно ему — значит, автоматически становится важно и мне. Мне главное — просто увидеть его, говорить с ним, снова хоть одним глазком заглянуть в его мир. Потому что только в его системе координат мне теперь понятно. Потому что на жизнь я теперь смотрю — его глазами. Я себя сверяю — по нему…
Но непредсказуемый Соловей опять смешал все карты. И чего теперь? А что это он там разлегся, когда именно сейчас он нужен мне здесь? Что за саботаж? И как мне его теперь выцеплять?
И кстати, что с ним?.. Забыла спросить.
— Да машина его сбила…
У Буржуя мягкий, очень вкрадчивый голос. Что бы он ни говорил, он произносит это негромко и полустерто. Как бы невзначай. И до невнимательного слушателя смысл может дойти не сразу. Я же всегда очень пристально слежу за всем, что он говорит. Потому что слишком часто его слова хлещут наотмашь, за скупой интонацией скрывается хохот жесточайшего сарказма. Слишком многих он при мне вот так «невзначай» препарировал, как дохлых лягушек. Я не скрывала восторга. Я высоко ценю чувство юмора. Особенно такое изощренное. Признак иезуитского ума…
Я еще из дома стала ему звонить, узнавать новости, мне были нужны в Москве свои глаза и уши, свой человек. И я сделала его «своим человеком». Мы подружились этой зимой, как только я включила мозги. Моя обида на него наконец-то стала совершенно неактуальна. Теперь только с ним я и могла общаться. Кто-то из нас изменился… Хоть на периферии зрения мне был нужен хоть один нормальный человек — и этот человек у меня теперь был…
