ГОДЫ ЗА ПИСЬМЕННЫМ СТОЛОМ. 1924–1929
В дневнике за 23 июня 1924 года Андрей Евгеньевич сделает надпись, чётко определяющую круг его занятий: «Отпечатаны Кюльман в 2 частях, Фалькенгайн, Куль (“Обучение войск”), отредактировал Дельбрюка (“Автопортрет Людендорфа”), начал редактировать Клаузевица… кончил “Введение в военную географию”».
1
Вскоре фундаментальное «Введение в военную географию» выходит в свет, правда, тираж крохотный — 220 экземпляров. Глубина и широкоохватность в этом исследовании не могут не удивлять. Временные рамки — от веков раннедревних до двадцатого; географические — от Вавилона до Вашингтона, от Индостана до Апеннин. Энциклопедичность исследования — в обращении к глубоко понимаемым и исследуемым именам, а их — от разных времён, стран и народов — более пятисот!
Но если бы Снесареву дано было посвятить себя только большим рукописям! Он ежедневно заседает, выступает с лекциями и докладами, пишет статьи и рецензии — на это уходит большая часть дня, недели, месяца; мелькают всё более стремительно летящие к старости годы…
Учёный в своей деятельности утверждает статистический метод в военном деле: «Военное дело в его современном развитии, базируясь на всю мощь государства — политическую, национальную, экономическую и финансовую, лишь в статистическом методе найдёт надёжный путь к решению вопросов: воевать или нет, как долго (стратегия сокрушения или измора), какой создавать план, какие имеются для войны ресурсы… Военное дело ныне обнимает все-стороны государства, все отрасли его деятельности, всю народную массу, почему современная концепция военной статистики как науки и как практического дела может быть только государственного масштаба… Она должна быть государственной военной статистикой…»
Но Снесарев, панорамно и всесторонне, системно видящий и мыслящий, не был бы Снесаревым, если бы только в статистическом методе видел всеспасительный рычаг, руль, путь. Он находит разумное и необходимое в психологическом, стратегическом, географическом подходах, он, знаток их, полагает: «Многообразие способов исследования или подходов к изучению лучше всего гарантирует установление исторической картины и затем нахождение исторической правды, отсюда панметодизм, но не монометодизм».
Подобно тому как историк Погодин прибегает к математическому анализу при исследовании старорусских летописей, рукописных древностей, так и математик Снесарев плодотворно руководствуется историческим методом при рассмотрении прошлого Отечества и мира, их настоящего и даже будущего. Им основательно прочитаны главнейшие отечественные и зарубежные историки, особенно же занимают Татищев, Барсов, Замысловский, работавшие на органичных стыках истории и географии, на их едином поле, а также Леруа-Болье, француз, который более многих русских почувствовал душу и судьбу России в контексте её исторических деяний и географической широты и дали её земли: «Чтобы оценить гений России, её средства, её настоящее и ещё более её будущее, нужно знать землю, которая её питает, народы, которые её населяют, историю, которую она прожила, религию, которая её воспитывала».
Интегральный научный взгляд Снесарева на поступь Отечества и человечества вбирает и лики истории, и холмы географии, и теплоту молитвы, и ясность математической формулы, и мелодию народной песни, а также закономерности и случайности, которые способен осветить «фонарь» только соединённых наук. Образ мира, даваемый, скажем, одной лишь статистикой, явно не может быть полным. Поэтому без оговорок ясен Снесарев, когда он не находит согласия с Милютиным, своим заочным любимым учителем в сфере военного дела и геополитики, когда тот понятие исторической географии заменяет понятием статистики.
После двух истребительных войн страна никак не могла выбраться из разрухи. А тут ещё добавлялась разруха непредвиденная от чем-то разгневанной природы. В дневнике 10 октября 1924 года Снесарев записывает: «Петроград пережил наводнение, которое оказалось более сильным, чем пушкинское 1824 года. Ни флагов не было, ни выстрелов, город и люди стали тонуть сразу со сказочной быстротой… Многое было унесено водой…»
Импульсивный царь, подданными вымостивший чухонские трясины, на которых встал Санкт-Петербург, Медный всадник в прямом и переносном смыслах, Пётр Первый жаждал окружить империю морскими водами, вернее, вывести её к торгово-освоенным морским путям и просторам; большевики пошли дальше: они руками крепостных нового времени прорыли каналы, воздвигли плотины гидроэлектростанций, образовав рукотворные моря по всей стране, похоронив под илисто-мутными водами прежнюю жизнь. Их водоустроительство длилось десятки лет, переросло в великие стройки коммунизма — техногенные монстры, мало чем отличимые от великих строек капитализма («Два пути — к одному обрыву», — как точно сказал Игорь Шафаревич). Затопление сибирской деревни водами рукотворного Ангарского водохранилища… «Прощание с Матёрой» из глубинно русского писателя Валентина Распутина — в известном смысле и прощание с Россией, метафизически, по счастью, никогда не могущей быть затопленной и порушенной.
