I read thee right, thou holdest goodTo this same land I straight should hie,And win it back with mickle blood,Nor gaine one foot of soil thereby;While here dejected and forlornMy wife and babes are left to mourn;My goodly mansion rudely marred,All trusted to my dogs to guard.But I, fair comrade, well I wotAn ancient saw of pregnant witDoth bid us keep what we have got;And troth I mean to follow it[468].
Такие настроения царили повсюду, и неудивительно, что Людовик IX занимался формированием армии и проведением других подготовительных мероприятий целых три года. Когда все было готово, он отплыл на Кипр в сопровождении королевы, двоих братьев – графов д’Анжу и д’Артуа – и длинной вереницы самых родовитых рыцарей Франции. Третий брат Людовика граф де Пуатье остался, чтобы набрать еще один крестоносный корпус, и последовал за королем несколько месяцев спустя. Армейские подразделения объединились на Кипре и насчитывали до пятидесяти тысяч человек, не считая англичан Уильяма Лонгсуорда. И вновь крестоносцев поразила какая-то заразная болезнь, жертвами которой стали многие сотни. Вследствие этого было решено оставаться на Кипре до весны. В указанный срок Людовик и все его войско погрузились на корабли и отправились в Египет, но сильная буря рассеяла флот, и король приплыл к Дамьетте лишь с несколькими тысячами воинов. Они, однако, были исполнены надежды и рвались в бой; и, несмотря на то что султан Мелик-шах стянул к побережью неизмеримо большее войско, было решено сделать попытку высадиться, не дожидаясь остальной армии. Сам Людовик нетерпеливо выпрыгнул из лодки и ступил на берег, и армия, вдохновленная его исступленной смелостью, последовала за ним, выкрикивая старый боевой клич первых крестоносцев: «Dieu le veult! Dieu le veult!» Среди турок началась паника. Их кавалерийский отряд попытался напасть на крестоносцев, но рыцари врыли свои большие щиты глубоко в береговой песок и положили на них копья остриями вверх. Тем самым они создали столь внушительный заслон, что турки, побоявшись атаковать его, развернулись и фактически обратились в бегство. В это время по рядам сарацин прошел ложный слух, что султан убит. Смятение тут же стало всеобщим и в итоге вылилось в полный разгром: Дамьетта была сдана, и в ту же ночь победители устроили в городе свой штаб. Немногим позднее прибыли солдаты, отделившиеся от полководца из-за шторма, и теперь Людовик мог рассчитывать на завоевание не только Палестины, но и самого Египта.
Однако излишняя самонадеянность оказалась для его армии губительной. Достигнув столь многого, крестоносцы решили, что все трудности позади, и предавались праздности и удовольствиям. Когда по приказу Людовика они пошли на Каир, это были уже не те люди. Успех не воодушевил их, а лишил твердости духа; невоздержанность привела к заболеваниям, а заболевания обострялись непривычно жарким климатом. Продвижение крестоносцев к Мансуре, что на пути к Каиру, было приостановлено Танисским каналом, на противоположном берегу которого для сдерживания их переправы выстроились сарацины. Людовик приказал навести мост, и были начаты строительные работы под прикрытием двух «кошачьих зáмков» – высоких передвижных башен. Вскоре сарацины уничтожили их, забросав «греческим огнем»[469] – зажигательными снарядами того времени, и Людовику пришлось подумать о других средствах осуществления своего замысла. Один крестьянин за солидное вознаграждение согласился показать брод, и граф д’Артуа с одной тысячей четырьмястами воинов выступил для переправы, а Людовик остался с основной частью войска, чтобы отразить возможное нападение сарацин. Граф д’Артуа благополучно переправился и разгромил отряд, посланный для противодействия его высадке на берег. Упоенный победой, смелый граф забыл о малочисленности своего подразделения и неотступно следовал за охваченным паникой противником до Мансуры. В итоге он оказался полностью отрезанным от главных сил, а мусульмане, осознав это, осмелели и пошли ему навстречу, усиленные гарнизоном Мансуры и подкреплениями из соседних районов. Враги сошлись лицом к лицу. Христиане сражались отчаянно, но постоянно прибывавшие вражеские отряды в конце концов окружили их со всех сторон, лишив всякой надежды не только на победу, но и на спасение. Граф д’Артуа был убит одним из первых, и когда Людовик пришел на помощь его бойцам, доблестный авангард был почти полностью перебит. От тысячи четырехсот человек осталось всего триста. Битва закипела с утроенной яростью. Французский король и его войско демонстрировали чудеса храбрости, а сарацины, которыми командовал эмир Кеккидун, бились так, словно вознамерились одним последним решительным ударом истребить новую европейскую рать, высадившуюся на их берегах. Когда выпала вечерняя роса, христиане вышли из сражения у Мансуры победителями и в большинстве своем были этому рады. Себялюбие не позволяло им признать, что отступление сарацин не было бегством, но их вожди со всей очевидностью понимали, что это фатальное сражение окончательно дезорганизовало христианскую армию и похоронило все надежды на грядущий триумф[470].
