Заверни в одеяло,Напичкай хинином —Все будет мало,Сдохнешь, скотина.
Черный, как ангел,Черней, чем позор,В яму, в яму его поскорейИ черной землею засыплем… Налей!
Он поднял голову и долго смотрел на нее, стараясь найти в лице признаки страха. И она так же долго, не отрываясь смотрела ему в глаза:
– Шон, это черная вода.
– Да… я понял, – отозвался Шон.
Да, отрицать бесполезно, и всякая надежда была бы нелепой. Это была так называемая лихорадка черной воды, малярия в своей наиболее злокачественной форме, поражающая почки, превращая их в тонкостенные, наполненные черной кровью мешочки, которые рвутся при малейшем движении. Шон опустился перед кроватью на колени:
– Ты должна лежать смирно и не двигаться.
Кончиками пальцев он осторожно коснулся ее лба – он был горячий.
– Да, – ответила Катрина, но глаза ее уже помутнели, и, впадая в беспамятство, она в первый раз беспокойно пошевелилась.
Шон положил руку поперек ее груди, чтобы удержать ее от лихорадочных метаний в бессознательном состоянии.
Когда опустилась ночь, Катрина уже глубоко погрузилась в кошмары малярии. Она смеялась, в бессмысленном страхе вскрикивала, трясла головой и сопротивлялась, когда он пытался дать ей напиться. Чтобы хорошенько промывались почки, ей следовало много пить – в этом состоял ее шанс выжить. Удерживая голову Катрины, Шон силой заставлял ее глотать воду.
А тут еще Дирк расплакался: он проголодался, вдобавок вид матери напугал его.
– Мбежане! – закричал Шон, от отчаяния чуть не срывая голос.
Мбежане весь день дежурил у входа в фургон и ждал распоряжений.
– Нкози, что надо делать?
– Ребенок… можешь приглядеть за ребенком?
Мбежане поднял кроватку с лежащим на ней Дирком:
– Больше о нем не беспокойся. Я отнесу его в другой фургон.
И снова Шон все внимание перенес на Катрину. Медленно, но верно лихорадка усиливалась. Все тело ее пылало как печка, кожа была суха, и с каждым часом Катрина становилась все беспокойнее, и контролировать движения ее было очень трудно.
Через час после наступления ночи в фургон явился Кандла: он принес горшок какой-то жидкости, над которой поднимался пар, и чашку. Шон сразу учуял запах и сморщил нос:
– Черт тебя побери, это еще что такое?
– Отвар из коры дерева девичья грудь… нкозикази должна его выпить.
Запах отвара был столь же отвратителен, как запах кипящих плодов хмеля, и Шон засомневался. Он знал, что это за дерево. Оно росло на высоких местах, у него была бугорчатая, будто пораженная какой-то болезнью кора, каждый такой бугорок был размером и формой похож на женскую грудь, увенчанную острым шипом.
– Где ты ее достал? Что-то поблизости я не встречал этих деревьев.
Шон тянул время, не решаясь давать отвар Катрине. Он слышал про эти зулусские средства от болезней: если больной не помрет от такого зелья, то, бывало, оно помогало.
– Хлуби сходил на холмы, где четыре дня назад мы останавливались… час назад он принес кору сюда, в лагерь.
