Том»«Я был счастлив получить твое письмо, – ответил Макс Тому в Сиэтл 19 августа. – Но больше не пиши. Этого достаточно, и я всегда буду это ценить. Я помню ту ночь, волшебную ночь, и то, как выглядел город. Я всегда хотел вернуться туда, но, пожалуй, лучше не стоит, ибо вещи никогда не повторяются».
На следующей неделе Фред сказал Перкинсу, что, возможно, Тому не следует писать. Последнее усилие привело к тому, что у него началась лихорадка и болезнь вернулась. Состояние оказалось куда серьезнее, чем бронхиальная пневмония, но были надежды, что он идет на поправку.
«Давайте вместе помолимся, чтобы так и было», – написал Фред Максу.
Хемингуэй вернулся из Испании и встретился в Перкинсом в Stork Club.[243] Перкинсу он показался «потрепанным и обеспокоенным, но в остальном все было хорошо». Хемингуэй улетел в Ки-Уэст тем вечером. Летом Макс вел переговоры о публикации его пьесы «Пятая колонна» и сборника рассказов.
Решение было принято. Макс был как на иголках, беспокоясь о здоровье Вулфа. Планировалось издать все в одной книге под названием «Пятая колонна и первые сорок девять рассказов». Перкинс сформировал содержание и удостоверился, пропало ли имя Скотта Фицджеральда из «Снегов Киллиманджаро». Он увидел, что Хемингуэй заменил его на «Скотт». Зная, каким чувствительным может быть Фицджеральд, редактор уговорил Эрнеста использовать другое имя.
Хемингуэй снова приехал в Нью-Йорк 30 августа и позавтракал с Перкинсом в отеле Barclay. Он согласился изменить имя Скотт на Джулиан и спросил мнение Макса относительно нового романа. Он мог бы начать и написать несколько коротких историй об испанской войне. Он хотел еще раз взглянуть на Испанию, а написать о ней уже в Париже – там, где он мог спокойно работать, но все же одним глазом поглядывать на сражения.
Перкинс понял, что левые американские интеллектуалы, поддерживающие лоялистов, мешали Хемингуэю заняться любой серьезной работой, пока он сам в Штатах. Теперь они считали Эрнеста своим и приставали с просьбами о публичном выступлении. Поэтому Перкинсу понравилась идея Эрнеста покинуть Америку.
Через Гарольда Обера Макс узнавал о летних занятиях Скотта. Он слышал о планах Фицджеральда относительно нового романа и похвалил его за экранную адаптацию «Трех товарищей» Ремарка.
«Я знал, что ты добьешься в этом деле огромных успехов, и единственное, чего я боялся, – что ты окажешься для них слишком хорош, – написал ему Макс. – И я до сих пор этого боюсь, потому что, если ты увлечешься кино слишком сильно, не захочешь вернуться к писательству».
Макс сообщил Скотту то, что недавно узнал от Элизабет Леммон. Она переехала в дом на границе с Велбурном. Здание когда-то было часовней для прислуги из поместья. Она решила, что скромный «домик-церковь» станет ее домом до конца жизни.
«Она выглядит очень счастливой, – написал Макс Скотту, задумчиво добавив при этом: – Но мне кажется совершенно неправильным, что она будет жить там одна».
В конце лета он спросил и у Скотта, и у Элизабет, не найдется ли у них времени написать старому «одинокому Волку». Том пролежал с высокой температурой семь недель, и врачи были очень обеспокоены. К концу первой недели сентября у него заподозрили заболевание головного мозга. Состояние пациента оказалось куда более серьезным, чем, как врачи предполагали, они могут справиться в Сиэтле. По настоянию персонала семья Вулфа организовала его транспортировку на поезде через весь континент в больницу при университете Джонса Хопкинса в Балтиморе, где его жизнь, возможно, сможет спасти доктор Уолтер Дэнди, выдающийся нейрохирург.
