Старая сточная канава когда-то была рекой – задолго до того, как хижины снесли и господа воздвигли свои каменные палаты. Сегодня речные берега усыпаны мусором, слоями дурно пахнущего ила, что кишит грызунами. И в груди моей пылало темное пламя безмолвного гнева, когда я шел по дороге в поисках давно утраченного звука – голоса вольного потока, перебирающего языком речную гальку. О, сколь ярко помню я те гладкие камни, сокровища, радовавшие детскую душу своей округлостью и тем, как от единственной капли дождя или слезинки сухой камень вновь расцветал, вспоминая свои изначальные краски… О, ребячье сокровище! и тем ребенком был я, и сокровище принадлежало мне – а сегодня утром я увидел на гниющем берегу свое собственное дитя. Стоя на коленях в грязи, мой сын играл черепками – но черепки не знают иного цвета, кроме серого, даже когда омыты потоком слез.
У врат Трейта. Неизвестный фент Кажется, ты всего лишь моргнул, но за сомкнутыми веками успело пролететь видение. И многое принести с собой – метания, потерю ориентации, бурю смешанных чувств. Удинаас обнаружил, что соскользнул вниз по склону и теперь устроился в опасной близости к самому краю обрыва, а руки и ноги его – затекли и ноют. Солнце успело спуститься, хотя и ненамного. Из ладони Пернатой Ведьмы выпали две половинки сломанной плитки, звякнули о камень и мгновение спустя полетели вниз, к булыжникам и кустам.
Удинаасу хотелось закричать, дать волю своему горю и тому гневу, что скрывался еще глубже. Только что необычного в том, что тобой снова воспользовались? Что нового, если тебе не на что надеяться, незачем жить?.. Отодвинувшись подальше от края утеса, он осмотрелся.
Армия внизу пришла в движение.
– Нам нужно возвращаться, – сказал Удинаас.
– К чему?
Резкий, горький вопрос.
– К тому, чем мы были прежде.
– Мы были рабами, Удинаас!
– Да.
– Я сыта этим! Сыта по горло!
Он обернулся. Она уже села, откинула волосы с лица и теперь жгла его яростным взглядом.
– С такими мыслями нельзя жить.
– Что значит «нельзя»?
Она отвернулась. Не хочет меня видеть, решил Удинаас. Не хочет понимать.
– Мы идем на Трейт, Пернатая Ведьма.
– Завоевывать… Порабощать…
– Это мелочи, – пробормотал Удинаас, осторожно поднимаясь на ноги. Протянул руку Пернатой Ведьме. – Майен ждет тебя.
– Она стала меня бить!
– Знаю. У тебя не получается прятать синяки.
– Она срывает с меня одежду. Использует меня – так, чтобы мне стало больно. У меня теперь постоянно все болит!
– Ну, – задумался Удинаас, – он-то с ней подобного не делает. Хотя обходится и без особой… нежности. Думаю, он слишком молод. А она не в силах его вести. Научить его, как надо. Поэтому она… несчастна.
– С меня достаточно твоего «понимания»! Достаточно, должник! Мне все равно, что она чувствует, я не хочу брать себе ее тень, пытаться увидеть мир ее глазами! Все это совершенно неважно, когда она выкручивает, кусает, толкает… Просто замолчи, Удинаас! Молчи! Не говори ничего.
– Возьми меня за руку, Пернатая Ведьма. Нам пора.
– Я в эту руку зубами хочу вцепиться!
Знаю. Он промолчал.
– Так значит, он не делает ей больно, да?
– Физически – нет, не делает, – подтвердил Удинаас.
– Верно. А вот то, что он ей все-таки делает, – она подняла глаза, ловя его взгляд, – я делаю тебе.
