Гийом АполлинерОн уже, оказывается, ждал меня у моста Ангелов, а мы с Олей все еще распивали чаи.
«Давай через пять минут у моего дома», – и я быстренько побежала себя приукрасить, но перед зеркалом, склонившись, просто закрыла глаза руками.
«Прям как береза перед порубкой», – покачала головой заглянувшая в ванную Оленька.
«Острог по нему плачет», – подтянулась она на цыпочках у второго, высокого окна, когда мы обе выглянули на молодецкий свист.
Заметив ее, Вал чуть поклонился.
«Ладно, посплю тут у тебя ночь, а то у меня от брыда, от едкого дыма, глаза слезятся, дороги не вижу», – захлопнула она ставни.
Оставив Олю вить временное гнездо в чуть менее временном моем, я выскочила на улицу. Лики ангелов на мосту под полной луной сияли, будто сахарные головы, а человеческие казались землистыми, свинцовыми. Я взглянула на Вала. В детстве его звали Шальным, припомнилось мне. Наверное, выглядела ошарашенной после подобного вечерка и я, и мы впились друг в друга взглядами, чтобы немного успокоиться.
Поставив машину прямо на улице великого героя и снова, как при выслеживании владельца оптики, прикрыв стекла газетами, ни о чем больше не раздумывая, мы потеряли в ней головы.
Человеческие жертвоприношения у нас запрещены, но мы вдыхаем, вбираем в себя губы, ногти, волосы, плоть, заглатываем, слизываем и рождаемся вновь. Барабанная музыка и стоны флейт.
В отсутствие моей головы во мне хлопнула наружу фрамуга счастья. Счастья перестать. Перестать бороться и перестать быть. Шагая по ту сторону от протяженных канав боязни, забирая все дальше и дальше вглубь, я увидела, как светятся грани вещей, у которых нет границ. В тех местах были гранулы, но не nulla, не нуль, там не было пустоты, все было переполнено напряжением выхода из себя и переменами, самоумножением и всепроникновением.
Начался ливень. Рванула латунная молния. У страшной бабочки намокли крылья.
Как снова и снова не воспеть банальность инициалов, прочерченных на запотевшем стекле? В их хрупкости – весь механизм мироздания: вода, пар, движение, испарение, мимолетность, скоростной пульс, мгновенно высыхающие из-за жара губы, странные движения двоих почти незнакомых людей, которые знают, что были знакомы вечно. Капли колотили в кузов. Бежали в разные стороны потоки веселых людей под зонтиками, размыто горели фонари, трепыхался и гас огонь в плошках, а мы, полуодетые, грохоча сердцами друг в друга, лежали на потрепанных сидениях в тишине острова старого Фиата.
– В Мальяну, в Мальяну, срочно, – даже не дослушав мой рассказ о последних событиях, завел свою старушку Вал, как будто мы собирались в свадебное путешествие. За дорогу я все-таки успела рассказать ему о моей встрече со старичком на площади Экседры и о его переводе записи разговора Лавинии с подругами. Как всегда, на больших перекрестках осаждали мойщики окон и продавцы салфеток. Несколько раз по стеклам прошлись грязными губками. Вал включил дворники. Подползали убогие в униформе-рубище, волочили ноги, косили глазами, протягивали дрожащие руки. Уже давно их отчаяние использовалось профессионалами выклянчивания, и наваристые зоны были распределены рэкетом нищих. Привозили их еще утром, переодевали в выданное и, если им самим по себе не повезло быть инвалидами, превращали в кривых, слепых и хромых. Босые, в рубище на голом, для пущей достоверности не мытом месяцами теле, они сновали между машинами. К ночи, перед тем как их отвозили в логова на периферии (хотя кто-то предпочитал обитать под открытым небом), хозяин отбирал почти всю милостыню.
В Мальяне горели все окна. Безголовые, мы поднимались по лестнице и не сразу поняли, что громкая музыка звучит не только в нас: Диего и двое пацанов играли на электрогитарах. Третий колотил по ударной установке.
– Это надолго? – спросил Вал.
– Ты не, – глазами я указала ему на незастегнутую ширинку.
– Пардон, – застегнулся Вал и повторил: – Это надолго? – Застегнувшись, он как будто сразу обрел и потерянную голову.
– Пока соседи не прибегут. Сегодня же пятница! – Диего лихорадило в каком-то неожиданно приподнятом настроении.
Наконец Валу удалось заманить мальчика на короткий разговор.
